Шрифт:
И дальше:
«Ждёт холод да голод — ужотко! Тюрьма да сума впереди. Свирепая крепкая водка, Огнём разливайся в груди!»Но Боже, сейчас-то положение хуже! И, оказывается, везде!
Ведь вся страна — да что страна, нет никакой страны что весь народ начнёт вот-вот вырождаться!
Пьяные слёзы закапали все прямые стези и вот-вот превратятся в болота.
«Приуготовьте пути Господу, сделайте их прямыми!» — как же! «Все в блевотине и всем тяжко, гуди во все колокола никто и головы не поднимет…» — писал классик.
Да не хуже ли? Все в блевотине и всем ХОРОШО, все в умилении и пьяной надежде, радужное искусственное небо развесили над адом.
Ну ладно… До свидания. Василий.
Здравствуй, дорогой Максим.
Получил твоё письмо и Василия. Спасибо, Василий, пиши почаще.
Я живу хорошо. Сделали себе в лесу около Ожогина Волочка землянку. Некоторые мужики из Ожогина Волочка живут в этой землянке с нами хорошо и дружно.
Я написал стихотворение, которое они читают всяким женщинам, когда женщины приходят к нашей землянке. Вот это стихотворение:
НЕЗНАКОМОЙ ЖЕНЩИНЕ
Отойди! Взад иди!Есть второй вариант:
НЕЗНАКОМОЙ ЖЕНЩИНЕ
Отойди! В зад иди!Но второй вариант я никому из мужиков не говорил, а то неудобно.
Больше писать не о чем.
До свидания. Фёдор.
Здравствуй, дорогой Максим.
Как ты напишешь, так и будет; сам давно не знаю, что делать. Вот всё тебе расскажу, как было.
Приходим мы с мужиками утром в магазин, один мужик, Николай (хороший мужик, добрый), говорит: «Тётя Маша! Дай нам десять бутылочек косорыловки».
И вдруг продавщица говорит: «Хватит! Авчарася приходили председатель, говорит: сенокос начался. Не давай им больше ничего! И завозить больше ничего не будут, пока сенокос не кончится».
Николай говорит: «Сенокос — сенокосом, а косорыловку-то дай».
Она ему: «Хватит!»
Николай тогда так оформил свою мысль: «Так лучше бы тебе, стерва, председатель сказал: расстреляй их всех, а то сенокос начался!»
А она ему: «Уйди, Николай, креста на тебе нет!»
Тут все мужики стали меня подталкивать — скажи, мол, ты городской.
И только я собрался высказать ей свои соображения, она говорит: «А городского вашего видеть не могу! Он вас подбил, это вы через него в землянке жить стали!»
Максим! Максим! Мне стало так плохо и стыдно, я даже закрыл лицо руками, вышел из магазина и сел на крыльцо.
Тут все мужики тоже вышли и мы пошли по дороге, куда глаза глядят.
Напиши мне телеграмму, Максим.
Больше писать не о чем.
Трижды бью тебе челом в ноги.
До свидания. Фёдор.
ФЁДОР, ХВАТИТ ТЕБЕ ТАМ ОКОЛАЧИВАТЬСЯ, ПРИЕЗЖАЙ ОБРАТНО! МАКСИМ.
Здравствуй, дорогой Максим.
Я получил твою телеграмму, спасибо.
Знаешь, Максим, я подумал и вижу, что не могу же я взять всех мужиков с собой, потому что поселить всех в нашей комнате мы, наверное, не сможем, не поместимся (а может, как нибудь поместимся?); а вырыть в нашем дворе землянку — там будет холодно зимой.
Поэтому я сейчас приехать ещё не могу, я останусь и буду думать, что делать.
До свидания. Фёдор.
ДНЕВНИК ФЁДОРА
1 марта.
Сегодня у нас 1 марта. Решил кроме записных книжек вести ещё и дневник. Вспрыснули это дело.
2 марта.
Ничего даже не помню, что было. А жалко, хотел всё подробно записывать.
3 марта.
Сегодня захожу я в туалет, а там на стене написано: Здесь был Агапов. Я спрашиваю у Максима: Максим, а кто это Агапов у нас был? Максим мне говорит, что был у нас вчера в гостях Агапов, рассказывал про войну, а я всё записывал и даже плакал. Тут я смотрю — действительно, у меня в записной книжке записано:
«Служил я в Германии, в части, что ещё при немцах построена. Вот как-то раз дежурю в столовой; первая смена уже пообедала, мы для второй всё ставим, посуду убираем. Вдруг прибегает немец один из хутора, что рядом с частью стоит. „Мне, говорит, нужен только командир части! Зовите мне командира части!“
Ну, подумали, позвали ему командира части. И вот этот немец рассказывает, что у него на хуторе сохранился немецкий архив, а в архиве есть документ, в котором написано, что вот эта столовая заминирована и должна взорваться как раз сегодня во время обеда. Ты представляешь? Вот эту самую столовую, где мы сейчас находимся, немцы заминировали двадцать лет на зад, и ведь специально, гады, рассчитали, чтобы во время обеда взорвалось!