Промыв рану Тревдохрада и начисто его перевязав, Мошка захлопотала, собирая на стол. Высунулся из спаленки ее сын, испуганно вздрогнул при виде дяди-каторжника и громадного окровавленного цверга, и тут же снова скрылся.

Несмотря на тяжелые времена, кое-какие припасы у Мошки еще были. Кабак же, кормить-поить чем-то надо.

Особенно поить, конечно. Из съестного Мошка подавала только закуски, зато крепленого пития и сладких вин Сверху в ее холодной комнате было вдоволь.

Фырдуз, впрочем, такие напитки не привечал. Мошка налила ему вкуснейший фнухх – очень густое и горячее грибное пиво. Это Тревдохрад, хоть и ослабший, потребовал браги тройного перегона и опустошил целую кружку.

На заедку Мошка состряпала лепешек из муки Верхних. Смазанные добрым грибным джемом, они стали довольно вкусны, хотя Фырдуз и не любил этот экзотический зерновой хлеб.

– Мясо есть? – грубо спросил Тревдохрад.

Мошка робко кивнула, доставая из печи рульку слепыша. Подслепок был довольно костляв, но мясо есть мясо – Тревдохрад сгрыз все до последнего хрящика. Жадно чавкая и размазывая жир по бороде, цверг даже не подумал, что остальным тоже хочется есть.

Впрочем, лепешек осталось много. А Мошка еще и водрузила на стол блюдо маринованных червей.

– Какими судьбами-то, братец? – тихо спросила Мошка. – Неужто отпустили?..

– От кротов дождешься, - спокойно ответил Фырдуз. – Бежали мы, сестренка.

– Ох!..

– То-то, что ох. Ты не волнуйся, я вас с Колиньтиком подставлять не стану. Пересидим тут пару деньков, пока приятель мой не окрепнет, да и пойдем.

– Куда ж вы пойдете-то?

– Куда надо, туда и пойдем, - исподлобья глянул на нее Тревдохрад. – Ты в это не мешайся.

Он продолжал искать, что бы еще запихнуть в пасть. Но несмотря на огромный аппетит, чувствовал себя цверг явно неважно. Бледен был, дышал хрипло. С трудом подняв этого громилу, Фырдуз и Мошка уложили его в спальной нише, завалили одеялами и задернули занавесь. Пусть полежит сколько-то – может, и оклемается.

По-хорошему, надо позвать лекаря. Да только все городские лекари сейчас, говорят, в фискалах служат. Доносят о всяком подозрительном больном. Может, и есть среди них совестливые, но Мошка о таких не знала.

Много стало фискалов в Суркуре. Хобии это дело поставили на широкую ногу – вербуют всякого, у кого совести мало. Фискалы доносят о каждом проступке, каждом неосторожном слове, каждом косом взгляде. По доносу хобии сразу несутся с проверкой и, если правда, еще кого-то ссылают в шахту, а фискалу – щедрая награда.

Ну а если неправда, фискала даже не пожурят. Мол, ошибся, со всяким случается. Пусть и дальше глядит в оба глаза.

И потому фискалов расплодилась туча. Так жить легче, сытнее. Да и безопаснее – хотя и их порой, бывает, швыряют в шахты.

Друг на друга-то они тоже доносят лихо.

Хуже всех из них батька Скуздур, дальний Мошки родич. Сволочь последняя. У него ведь тоже кабак на верхних ярусах – и Мошке он прямой конкурент. Это внизу питейных заведений множество, а здесь, под самым потолком, всего-то и два – «У паломника» и «Корона». И «Корона» всегда была больше, богаче, популярнее.

Но Скуздуру этого мало. Жаден старик не в меру, в три горла жрет. В последнее время, поделилась Мошка, он дошел до того, что стал поить народ насильно. Схватят его половые подвыпившего кобольда, изобьют его, деньги все отнимут, а лицо брагой умоют. Да еще и в глотку зальют – чтоб казалось, будто он сам выпил и за то заплатил.

И сделать с этим ничего нельзя – у хобиев Скуздур на хорошем счету, чуть ли не первым здесь в фискалы подался. Про ту шалость Колинта тоже ведь он донес – обрадовался, поди, что конкурента упечет.

Мошка сказала, что он и после еще пытался на нее доносить, невесть в чем обвинял. Только не получалось – живет она тишайше, не виновата ни в чем вообще, а хобии совсем беспричинно все же не карают. Хоть в какой-нибудь малости проштрафиться все-таки нужно.

Когда жуткий бородатый цверг уснул, из своей спаленки вылез Колинт. Тоже соскучился по дяде. Они ведь только трое из семьи и остались – остальные все кто на войне погиб, кто в лагерях сгинул.

Фырдуз и сам уже не чаял вернуться.

Колинт здорово изменился за полтора года. Помнил его Фырдуз мальчишкой озорным, бесстрашным. Никого не боялся, хобиям жесты неприличные показывал, в партизанский отряд сбежать порывался.

Куда все делось? Сидит робкий кобольденок, головенку в плечи втянул, говорит чуть слышно. При каждом стуке вздрагивает.

Но любопытство все же пересиливало. Очень уж хотелось расспросить дядю-каторжника. Жадно таращась глазенками, Колинт расспрашивал обо всем, что тот видел, что пережил.

– И циклоп там был?! – ахал он. – А он большой, дядечка?