– Ты – сто пятьдесят третий, Алехин, – повторил Офтальмолог. – Или как там тебя теперь?.. Жданов? Твой номер – сто пятьдесят три. Или сто пятьдесят четыре. Если договоримся, что лэйдис ферст63, Жданов. Или все же Алехин? Как тебе привычней?

Сыромятников мотнул головой в сторону раскрытой двери, из-за которой и доносились стоны. Алехин уже разобрал, что стонала женщина. Чего он не мог понять, как ни силился, это каким образом маньяк срисовал его и так оперативно устроил засаду. И вообще, откуда ему известно его настоящее имя?

– Ты ведь, судя по визам, прямо из Америки ко мне, – продолжил Офтальмолог. – Так соскучился? Вот и хорошо. Вот и встретились. Я тоже скучал.

«Нужно разговаривать с ним как можно дольше, – мелькнуло в голове у Алехина. – Но как, если рот заклеен? Надо как-то тянуть время. Что-то всплывет. Кто-то придет. Снаряд попадет в дом. Землетрясение. Что-то обязательно должно произойти. Инфаркт у одного из них. Потолок упадет или пол провалится. Что-то случится. Обязательно. Иначе не может быть. Проснулись, надо разбираться».

Он замычал, мотая головой, давая понять, что тоже хочет что-то сказать.

– Хорошо, дадим тебе последнее слово, – Сыромятникову в роли хозяина положения тоже не терпелось пообщаться. С жертвой. Тем более с таким почетным гостем. Он любил разговаривать с ними, особенно с детьми, утешать их, давать конфеты, уговаривать, что мама скоро придет и все будет хорошо. И что это просто игра.

Сыромятников подошел к Алехину и медленно размотал скотч. Он стоял совсем рядом, смотрел Сергею прямо в глаза. Затем поднял правую руку и со словами:

– А вот и мое клеймо! – указательным пальцем потянулся к его лицу.

Сергей попытался дернуть головой, чтобы избежать прикосновения, но это было бесполезно. Палец маньяка ткнулся ему в щеку над краем губы.

– На самом видном месте, – удовлетворенно прокомментировал Офтальмолог. Приблизившись, он чуть ли не обнюхал шрам. – Хорошо, кстати, зашили.

Алехин почувствовал, как его начинает подташнивать – то ли от омерзения, то ли от контузии. То ли от всего вместе.

Между тем он все же успел отметить, что один зрачок у Сыромятникова был неподвижен. Не то чтобы не успевал за другим, а вообще не двигался. Лицо Офтальмолога в полутьме было серое, гладко выбритое и совершенно безжизненное, как маска. Ровный нос, ровные скулы, белесые брови. Глаза выпуклые, близко посаженные, без ресниц. Правый глаз тусклый и живой, левый блестящий и мертвый. И если бы не глаза маньяка, перед ним стоял бы манекен, фоторобот, а не человек. «Человек...» – повторил про себя Алехин и улыбнулся затекшими губами.

– Что? – спросил Офтальмолог, стряхивая ладонью влажные крошки от сухаря с тонкой серой губы. – Плевать в лицо не будем, а? Кина не будет? Лбом в лоб пробовать тоже не будем, нет? Неинтересно с тобой, Алехин. Даже лягушка, когда ей в жопу вставляешь соломинку и надуваешь, старается хоть лапками подергать.

– Как ты меня вычислил, Сыромятников? – тихо спросил Алехин.

– По запаху, Сережа, по запаху, – Офтальмолог улыбнулся серыми губами. – Я с детства плохо вижу. Инвалид по зрению. А вот слышу и особенно запахи чувствую хорошо. Как волк. Я не помню лиц. Но помню номера и запах каждого номера. Тебя не удивляет, что я тебе по имени? А может, ты уже привык на Юру отзываться? Ну, я и так могу, ты только скажи.

Алехин промолчал. Редкий случай, когда он просто не знал, что сказать. Головная боль отдавалась в глазах. После такого нокаута боксеры до следующего матча год приходят в себя. Алехин знал, что времени у него гораздо меньше. Дай бог, если один день.

– Я после того волжского купания в твоей теплой компании залег на дно. Не на речное, как ты уже понял, а у одной подруги, – между тем продолжал Офтальмолог. – Рыжей, кстати. Она теперь номер восемьдесят семь, если я не ошибаюсь. Хотя…

Он стал загибать пальцы, делая вид, что считает про себя. Дойдя до конца первого десятка, махнул рукой, словно сбился со счета, и вернулся к тому, с чего начал:

– А ты ведь попал в меня, Соколиный Глаз. Сквозное ранение в правый бок. Прямо под печенью. Чуть повыше – сантиметр-два, – и кормил бы я сейчас окуньков. Ты мне теперь литр крови должен, не меньше.

Офтальмолог вернулся к столу и вновь громко глотнул из кружки.

– А чего ты не спрашиваешь, откуда я твое имя знаю? – продолжил он, вновь усаживаясь за стол. – У тебя ведь в паспорте Жданов написано, а другого нет. Так вот. Долгая, в общем, история, но я тебя вычислил, мент, уже давно. И домик твой, малюсенький такой, на скудную ментовскую зарплату нажитый, тоже нашел. И девочек твоих наблюдал пару раз. Ждал, когда подрастут. Ты ведь знаешь мои строгие моральные ограничения, Алехин. Ребенок моложе десяти лет – табу. Я не педофил долбанный.

Он снова отхлебнул из кружки и продолжил:

– Думал, лет через семь-восемь познакомлюсь с ними поближе. А вы всей веселой семейкой в один божий день взяли и исчезли, словно испарились. Ну, теперь, раз ты, Сережа, вернулся ко мне навсегда, то могу тебя заверить: обязательно найду их и передам от тебя последний заботливый родительский привет.

– Не найдешь, – Сергей сдерживал себя как мог, стараясь говорить как можно более ровным тоном. – Их больше нет. Они погибли в июле. Разбились в самолете. Тут, рядом.