– Объяснял. Да. Конвертация долларов в доллары. Ладно, проехали. Короче, ты заметил, чем еще наш клиент отличился?

– Прохоров?

– Нет, б…дь, Пушкин!

– Он задавал вопросы. Оба раза. По одному в конце каждой пресс-конференции. Но я эти кусочки уже наизусть выучил. В ю-тубе смотрел.

– Текст – это разводка для лохов, Сережа. Главное у нас, Сережа, как в театре, – время, место и действие! Ладно. Вижу, что устал. Шесть уроков да еще с физкультурой – это до хера. Но потерпи еще немножко. Как, ты думаешь, ему удавалось каждый раз задавать вопрос и каждый раз при этом с одного и того же места в первом ряду?

– Не знаю.

– А я знаю, – Книжник стал сухим пальцем отчаянно тыкать в изображение, застывшее на паузе на экране монитора. – Это, Сережа, его место. Он у них свой человек. Оно за ним зарезервировано. Как и у всех остальных. Как у армянки вот этой с увесистым бордюром, так и у волосатика пархатого, и у других из кордебалета, включая Прохорова твоего. Который, бац, и оба раза случайно на одном и том же месте. Таких случайностей не бывает, товарищ мент.

– А если бывают?

– Тогда спросишь сам у него, когда будешь аппаратуру и документы получать. По описи.

– А если он не скажет?

– Ты же мент, Алехин! И кличка у тебя Бульдог. Ты лучше меня знаешь, как с людьми разговаривать.

– Боюсь, будет мало времени для допроса с пристрастием.

– Посмотрим. В любом случае, когда зайдешь в зал, иди к сцене, будь на виду. Они сами тебя посадят. Ты ж не памятник.

Оба засмеялись, и Книжник снова разлил виски по бокалам.

Они еще до самого утра обсуждали в деталях предстоящую операцию. У Книжника был припасен план зала, добытый из Интернета. Они чертили схемы. Репетировали все, вплоть до выброса руки с пистолетом. Алехин нагибается к сумке за камерой, выпрямляется уже с оружием в руках. На бумаге все выходило, как в кино.

В восемь утра, когда темень за окном стала сереть, Алехин начал собираться.

– Как красиво вы стихи читаете, Евгений Тимофеич, – уже в дверях сказал он. – Вам бы на сцене выступать. Такой талант пропадает.

– Я тоже об этом думал, Сережа, – без улыбки ответил Книжник. – Я ведь полжизни не жил, а сидел. А как откинулся совсем, то жизнь словно в зоне осталась, а талант голым на свободу вышел. И кому он теперь нужен. Разве что тебе. Что ж… Бери. Мне не жалко.

– Где ж вы были, Евгений Тимофеич, когда я в школьном театре играл?

– На балалайке?

– Нет, Шекспира. Как-то мне не очень пошл'o.

– Каждому свое, Сережа. Каждому свое.

Третий раз Алехин выезжал туда неделю назад один – последний раз проверить закладку. В тот день уже всех посетителей и сотрудников с пристрастием шмонали фэсэошники. Большой зал был окончательно закрыт, и туда больше никого не пускали. Закладка была в порядке. Прозрачная пленка с двумя черными точками на крышке туалетного бачка оставалась нетронутой.

С Евгением Тимофеевичем последний раз они встретились с неделю назад, когда Книжник, сам за рулем, на старой «Шкоде», без охраны, заехал к нему на улицу Марины Расковой. Книжник отговаривал его. Предлагал забыть о мести, рассказал, что умирает, что его вот-вот загребут, и сказал, что списал с его счетов сорок пять миллионов «на мелкие расходы», а «десятку с маленьким лих…ем» оставил ему, если Сережа вдруг передумает и решит еще немного пожить.

– Я не передумаю, Евгений Тимофеич, – ответил Алехин. – Уже поздно.

– Лучше поздно, чем никому, – философски заметил Книжник.

– В том-то и дело. Больше некому.

– Да я не об этом.

– Я понял, Евгений Тимофеич, – улыбнулся Алехин.

– И я понимаю, Сережа. Ну, убьешь ты его, что маловероятно… Но что тебе-то с этого, если тебя самого убьют? Ты даже удовольствия получить не успеешь.

– Дело не в удовольствии. Я просто должен это сделать.

– Кому? Кому должен?

– Никому. Просто должен.

– Ну хорошо. Как хочешь. Тебе решать. Хотя я бы на твоем месте…

Книжник не закончил фразу – он не знал, что бы сделал на месте Алехина. Встал. Они обнялись. И больше не сказали друг другу ни слова.

* * *

Операция с самого начала пошла наперекосяк. Прохорова чересчур сильно ударили в момент похищения, и он никак не приходил в себя, а когда очнулся, то начал нести какую-то нечленораздельную чушь, не понимая вопросов. Момента истины не случилось. Времени на дальнейшие оперативные мероприятия не оставалось. Сергей забрал ключи от машины, документы, аккредитации, сумку с камерами, даже толком их не проверив, и направился в Москву. Люди Книжника повезли потрясенного Прохорова на тихую дачу под Звенигородом, где должны были сторожить его до утра, как договорились и что бы ни произошло.

* * *

И вот в очереди к рамке перед Алехиным остался один человек. Французский фотограф, который тоже с ним поздоровался, но в разговор вступать не стал. Когда тот прошел рамку, а сумка с камерами прокатилась сквозь сканнер, его попросили снять крышки с объективов и включить обе камеры. Сергей понял вдруг, что упустил при подготовке самое главное. Он не проверил, как включается камера. Все про нее знал – вес, скорострельность, какое разрешение в пикселях, какие процессоры и сколько их, какая светочувствительность и так далее. Запомнил, что весит она больше килограмма, а вместе с объективом 70–200 миллиметров – все два с половиной. Он даже помнил, что у камеры сорок пять точек автофокусировки. Все знал, а самую чепуху не выяснил.