— Мы отвоевали один час! — радостно объявляет ребятам черноусый Яковкин. — Постараемся выложить еще хоть полряда. Поднажмем! — обращается он к товарищам, обтирая рыжим от кирпичной пыли рукавом мокрое, счастливое лицо.

Нагрузка, приемка, кладка идут быстрее. Надя, захваченная общим порывом, принимается выкладывать кирпичи вместе с другими, ее руки краснеют, будто после мытья пола.

Федор Федорович поднимается внутрь каупера, под ногами его скользят раздавленные крупинки огнеупора. Вот он наверху.

«Боже мой! Видел ли я когда-нибудь в прошлом, чтобы так молодо, с таким задором и, в сущности, так весело работали люди?»

— Давай! Давай! — слышит он голос звеньевого Яши Яковкина.

Внутри воздухонагревателя светло, точно на сцене театра. Да и сама площадка напоминает сцену с кулисами, ослепительно горят лампы. Профессор облокачивается на рештовку, глаза его устремлены вдаль, но едва ли они сейчас что-либо различают там.

Время проходит незаметно, раздается гудок.

— Четыре и три четверти! — объявляет Надя. Ему кажется, что он ослышался.

— Сколько?

— Четыре и три четверти!

Надя по-рабочему вытирает руки и прижимается к груди профессора, не скрывая радости.

— Четыре и три четверти! Федор Федорович, вы слышите? — она изо всей силы жмет ему руку.

Это была большая, серьезная победа.

Когда вступила новая смена, Надя пошла проводить профессора. Путь к дому после такой удачи показался коротким. Они прошли к реке. Облака шустрым табунком мчались мимо большой зеленой луны, и по воде бежали холодные тени.

Все это так мало понятно, — признавался профессор. — Нельзя сказать, чтобы я не знал жизни. Кто же тогда ее знает? Я прошел трудный путь. Жизнь никогда меня не баловала. И тем не менее я многого не понимал. Какие у нас люди...

Они остановились и смотрели с горы на огни рабочей площадки, как бы наколотой цветными булавками.

— Тайгастрой! Тайгастрой...

Надя сказала, вкладывая в это слово нечто сокровенное. Она вздохнула и повернулась лицом к Бунчужному.

— Как хотелось, Федор Федорович, чтобы меня направили сюда, и вот желания сбылись!

Он повернулся к Наде. Ее глаз нельзя было рассмотреть за длинными густыми ресницами, бросавшими тень, но Надя будто нарочно подняла лицо, залитое лунным светом. И он встретился с ее взглядом, в котором было столько счастья, столько веры в себя, в жизнь, в будущее.

— Я рад за вас, Надежда Степановна, рад за ваше поколение. Мне кажется, что теперь большинство людей, молодых и старых, особенно молодых, достигает того, к чему стремится. Уже одним этим наше время отличается от прошлого.

Они полюбовались рекой, крутым противоположным берегом и пошли обратно. Надя рассказывала о своих студенческих годах, а он под ее рассказ вспоминал свои. Как было все по-иному и как он от души завидовал... И как хотелось, чтобы вернулась молодость, чтобы можно было начать жизнь сызнова.

Расставшись с Надей и идя среди густой зелени к своему коттеджу, профессор услышал странное гудение: так мог гудеть только огромный жук. Бунчужный остановился. И словно в награду за его всегдашнее внимание к жукам, прямо на него летело это огромное, жужжащее и с силой шлепнулось о листья. С необычайной поспешностью профессор вынул из кармана электрический фонарик и бросился к месту, где упал жук.

Если удаче суждено случиться, то находка сама идет в руки. На ближайшей веточке, у самой земли он увидел жука. Это был изумительно интересный экземпляр жука-дровосека уссурийского Callipogon relictus, чудом залетевшего в шорскую тайгу, потому что водился этот жук не здесь, а на Дальнем Востоке, в Корее и Северо-Восточном Китае.

Бунчужный бесстрашно сгреб жука в шляпу и, не дав ему времени расправить крылья, схватил левой рукой за спинку.

— Теперь не уйдешь, миленький!

Посветив еще раз уже вблизи, он стал рассматривать находку. Это был темнокоричневый, с шоколадным оттенком самец, с могучей шипообразной головой, толстыми членистыми усами и крепкими жвалами.

— Экий красавец! — восхищался Бунчужный. — Жаль, Маши нет: вот бы обрадовалась...

Придя домой, он положил кусочек ваты, смоченной в эфире, на голову жука и упрятал его в стеклянную баночку.

Настроение было чудесное, Бунчужный вышел на веранду и тут услышал музыку: играл патефон у ближайших соседей по комнате — французских консультантов, работавших на коксохиме. Он соскучился по музыке, как по любимому человеку, и сейчас потревоженной душой хотел отдаться ей, но его раздражало, что в этой расслабленной, чувственной мелодии не мог найти ничего созвучного своему настроению.