Бунчужный встал и снял перед Женей шляпу.

У Жени зажглись уши.

— Какая хорошая у вас душа, милая девушка!

— Что вы, что вы, профессор... Не говорите. Так говорят влюбленные! Вам нельзя так говорить!

И Женя убежала.

Началась борьба за кладку воздухонагревателя.

Роликов не уходил со стройки. На лице у него то и дело появлялась гримаса, как у музыканта, когда он слышит фальшивую ноту. Свои замечания он делал раздраженным, налитым злобой голосом. Но ребята не обращали внимания «на музыку» и беспрекословно исполняли его требования.

В ночную смену поднялась в узкой шахте бадья с огнеупором. Надя и немецкий консультант Август Кар следили за работой. Ночь была темная, по небу радужной птицей носился луч прожектора.

Ребята, не дав бадье остановиться, на ходу попытались выгрузить кирпич. Бадья стукнулась и пошла вниз не выгруженная.

— Не теряйся! — послышался голос Ванюшкова.

Бадью подали вторично. Гуреев наклонился навстречу, и, едва бадья подошла к рукам, схватил кирпичи. Секунда задержки — и кирпичи лежали на ребре воздухонагревателя.

— Так! Еще ловчей! — командовал бригадир. — Пойдет!

Катали уходили по доскам в узкие проходы и кричали встречным: «Берегись!» На лоснящихся спинах ребят мелькали пятна света от фонарей.

Спустя час взяли повышенный темп работы, напряглись.

— Давай кирпич! Не задерживай!

На площадке профессор Бунчужный и Надя. Они наблюдают за работой, обмениваются короткими замечаниями.

— Мне кажется, Надежда Степановна, у нас отстает подача.

Надя отыскивает Женю, они по памяти выделяют наиболее сильных ребят на подвозку огнеупора.

Работа каждый час сводила их, и Женя вынуждена была гасить свою неприязнь к Наде, отнявшей у нее самого близкого человека, которого, несмотря ни на что, она продолжала любить. А Надя, ничего не подозревая, шла к Жене с открытым сердцем.

Когда работа наладилась, Надя и Женя встретились в конторе. Обе так устали, что готовы были тут же, за столом, уснуть. Но как спать, когда рабочие стоят на трудной, изнуряющей работе?

— Как это у нас получилось с Журбой, сама понять не могу, — признавалась без всякого повода Надя, борясь с усталостью. — Встретились мы у Федора Федоровича на квартире, вышли вместе. Николай показался мне таким скучным. Разве могла сравнить его хотя бы с Борисом Волощуком? Идет, молчит. Потом решил проводить. Сели в трамвай. Говорит, и ему надо в ту сторону... Совеем мальчишка. Потом стал рассказывать о стройке, и о тебе, Женя; вижу, другой человек. Проходили мы с ним ночь до четырех часов. И чего только не переговорили. Встретились вечером, снова бродили по улицам, и в кино сидели близенько. Он боялся взять мою руку. И еще потом два дня встречались. И я полюбила его. Никогда не думала, что можно так вдруг встретиться и полюбить человека...

Женя сидела красная, но Надя ничего не замечала.

— Что же он обо мне рассказывал?

— О тебе?

Надя напрягает память.

— Говорил, что есть такая Женя, комсомолка, чудная, говорит, девчонка, первая приехала на площадку, ничего не побоялась. Говорил о тебе так, что я не выдержала, спросила, не ваша ли она девушка? Нет, говорит, не моя. Отношусь к ней, как к сестре, и только.

Женя вышла из конторы.

Всю ночь работа шла хорошо. Только под утро случилась авария: оборвалась боковая доска крепления, и Сережка Шутихин полетел в шахту. Падая, он напоролся на трос, запутался; удар был ослаблен, это спасло ему жизнь. Работа на несколько минут прервалась. Вызвали скорую помощь, Шутихина повезли в больницу.

И все-таки даже среди забот порой прорывались минуты, когда хотелось подумать о себе, побыть с самым тайным.

Человек не всегда может понять себя. Маленький ручеек Жениной жизни превратился в безбрежную реку, и девушка напрасно силилась удержаться на стрежне, не позволить вешнему половодью унести ее челн в бездну.

Ослепленная, она видела в Николае только хорошее, приписывала ему даже то, чего в нем не было.

В подобном состоянии человек находиться долго не может, начинается прозрение, и тогда даже хорошее в дорогом тебе человеке тускнеет.

С Женей случилось иначе. Прозрение не уменьшило ее чувства, все оставалось прежним, и тем больнее было видеть то, что произошло. Он казался самым лучшим, самым желанным, хотя никакого просвета, никакой надежды не оставалось. Она искала в себе родники ненависти к Николаю, чтобы освободиться от безумия, но ничего не находила. Даже в Наде она уже видела только самое хорошее и понимала, что Николая привлекло к этой простой, честной девушке.

Печаль поселилась в ее глазах, в ее улыбке. Ни с кем она не делилась думами, ни с кем не говорила о себе. С Николаем встречалась только по делам, говорить с ним о прошлом уже не могла, а подруг не искала. Она помнила, как хотела собрать свои вещички и, ни с кем не простившись, бежать с площадки, бежать, куда угодно. И порой жалела, что не сделала этого. Теперь бежать было поздно. И жизнь пошла раздвоенная: собранной, волевой, энергичной была Женя на работе, и несчастной, когда оставалась одна. Только в самые последние дни приметила она в себе росточки нового. Могучая волна натиска, хорошо подготовленного и продуманного руководителями, натиска, в котором сочеталось все творческое на площадке, все лучшее, способное, борьба за восхождение на крутую гору, подхватили девушку. Она не могла стоять где-то там, в сторонке, угасшая, с расслабленными руками.

С этим новым ощущением появилось нечто подобное вызову. Хотелось показать Николаю свое исцеление, свою свободу, и Женя перестала избегать встреч.

— Товарищ Журба, нужно создать ребятам условия. Смену вчера проработали, как черти. Завтра обещают дать больше, чем сегодня. Надо улучшить жилищные условия, — заявила без предисловий Женя, явившись в партийный комитет, когда развернулось в ее цехе соревнование.

— Постой, постой, ты, что называется, с хода. Расскажи по порядку.

Николай был в военной гимнастерке, чисто выстиранной, с белым подворотничком.