Шрифт:
— Ну и пусть не верят. Нам что? Люди судят по себе...
— Как мне ни тяжело одному, в глуши, но я знаю, что ты есть, думаю о тебе, о наших встречах, вспоминаю все-все, и мне становится легче. Я знаю, что могу придти к тебе, побыть с тобой, что и ты думаешь обо мне. Спасибо тебе за то, что ты есть, за то, что ты такая!
Борис Волощук жил с Митей Шаховым в одной комнате. Приходили они в разные часы, стаскивали с себя одежду и заваливались спать. Иногда Митя заставал Бориса в неурочное время: Борис лежал на кровати, положив ноги на газету. В такие минуты Митя на цыпочках подходил к постели, тихонько раздевался и укладывался спать. Если же забегал за чем-либо, то брал, что требовалось, и закрывал за собой дверь, чтобы не разбудить друга.
— У меня, Борька, радость: приехала Анна Петровна! — сказал он в один из зимних дней.
— Какая Анна Петровна?
— Ну, Анна Петровна... Помнишь, я тебе рассказывал? Бывшая жена Штрикера...
— Приехала? Что ты будешь с ней делать?
— Как что? Мы любим друг друга! Я говорил с Журбой, он посоветовал Анне Петровне взять группу в заводской школе для малограмотных. И я хочу, чтобы ты познакомился с ней. Какая она...
— Ладно. Познакомишь.
— Слушай... Давно хотел спросить: когда ты расколешься?
— Не понимаю...
— Не прикидывайся! Неужели тебя ни к кому не влечет?
— Отставить!
— А я хочу, чтобы и тебя коснулось крылышко синей птички...
Жизнь бежала с каждым днем быстрее и быстрее, открывая дали, в которых таилось столько неизведанного. Глядя на друзей чуть свысока и считая себя свободным от «оков любви», Борис Волощук целиком отдавался стройке. Здесь собралось много чудесных людей, и он изучал их, в тайниках души рассчитывая написать повесть или дневник инженера.
Но и его под конец задело «крылышко синей птички...»
Ему нравилось, как рыжеволосая, насмешливая Фрося Оксамитная подносила кирпичи, нравилось, как нагибалась, стройная, тонкая, как шла, улыбаясь подругам. От ее фигурки веяло чистотой, и ему приятно было подолгу смотреть на нее, испытывая спокойную радость.
— Не тяжело, Фрося? — спросил однажды.
Она удивилась, что ее знают по имени, что ее приметили.
— И больше могу!
— Сильная такая?
— Сильная!
— Ты и любишь так?
Фрося покраснела.
Он знал, что Фрося встречалась с Ванюшковым, знал, где жила, в какие часы работала. Первый «звездочет» заслонил для нее мир.
Он замечал, что на Фросю засматривались другие, особенно Яша Яковкин, но никто для нее не существовал, кроме Ванюшкова.
— А скажи, за инженера пошла бы замуж? — спросил, когда они ближе познакомились.
— Кого полюблю, за того выйду! Хоть за сторожа.
«Какая она...» — думал он, краснея за свою невольную грубость.
Фрося относила кирпичи и возвращалась назад. Борис помогал ей накладывать.
— А этого не надо, — строгим голосом предупредила Фрося.
— Почему?
— И так говорят, что заглядываетесь. Зачем мне?
— Ванюшков запретил?
— Сама запретила. И не надо вам за мной ходить по пятам. Ищите себе другую. Ни к чему это.
Он уходил.
— Доволен ли ты новой своей работой? — спрашивал Волощук Павлушку Сироченко, который важно шествовал по площадке со щитком в руке и длинным шлангом к автогенному резаку.
— А вам что?
Сироченко нелегко поддавался «обкатке».
— Ты вот хотел перейти с земляных работ на автогенную и тебе пошли навстречу.
— Если б не заслуживал, не пошли б навстречу!
— Отсутствием скромности, вижу, не страдаешь!
— А на кого мне надеяться? Поработаю еще, приобрету опыт, стану автогенщиком-верхолазом.
— Ишь, куда метишь! Верхолазом!
— А что?
— Высокая профессия во всех смыслах! Не пьешь больше?
— Когда хочу, тогда пью. На свои!
— А знаешь, грубить не следует.
— Я не грублю. Натура у меня такая.
— Грубость — не натура. Грубость от бескультурья.
Сироченко надулся.
— В вечернюю школу почему не ходишь?
— Что мне там? Азбуку учить?
— Есть школы и повыше. Вот ты говоришь, что хочешь стать автогенщиком-верхолазом. Эта профессия требует образования.
— У меня пять групп, пусть другие имеют столько!
— Пять групп — не ахти какая высота. Почему семилетку не кончить? Почему в техникум не пойти? Разве плохо быть техником? Потом и до инженера недалеко.