Они расстались, пожав друг другу руку крепко, от души, словно прощались навсегда, хотя могли вместе итти в будущее, которое оба хотели видеть прекрасным.

Перед рассветом началось... Полетели вверх ракетки, фосфористые полосы прочертили небо, задрожала земля. Над головой загудели, сверля пространство русские шестидюймовые и трехдюймовые снаряды.

Немцы ответили тем же. Две немецкие мины лопнули возле самого блиндажика батальонного командира. Посыпалась с бревенчатого наката земля, осунулась дверная коробка.

И затем уже, не прерываясь, вспарывалась земля, распахивалась снарядами. Рвалась ночь огнем, сталью, вздохами.

После плясовой, прибауток жалось сейчас тело к липкой обшивке окопа, сливалось с деревом, землей, глиной, чтобы ничем не выделиться. Еще в ушах тары-бары, плясовое, плач гармошки, еще в живом и неискалеченном теле, в мозгу, в сердце — тыл, запасный полк, деревня или город, невеста или жена, соленые слезы прощанья. И все это будто во сне. А наяву — ветер срывает крыши, гудит, воет жесть и будто на лесопильном заводе сбрасывают с размаху доски.

После артиллерийской подготовки надо поднять людей. Это самое трудное — поднять людей из окопов под огнем противника. Раздается хриплый голос Радузева. Они не слышат. Не хотят слышать. Он знает, что надо вынуть наган, извергнуть самый дикий, чудовищный «мат» — единственное средство в такую минуту. Он смотрит на часы. Еще до назначенного времени пять минут. Пять минут! Какое счастье... Тогда и он жмется к окопу, — самому близкому, родному, что здесь есть.

Холодно, Чертовски холодно. Зубы выбивают сумасшедшую дробь. Но делать нечего. Так завернута спираль. Один в поле не воин. А итти их путем? Нет, это то же самое. И он вспоминает разговор с Лазарем. «Однако, который час? пять — ноль-ноль. Пора!»

Сергей Радузев сбрасывает с себя все вяжущее волю, ненужное, тягучее и разражается отборнейшей бранью. Он стоит посреди окопа. В короткой, туго стянутой шинелишке. Фуражка низко насунута на лоб. В руке наган, на боку болтается планшетка. Все это, впрочем, ни к чему! Надо бежать на остатки проволоки, перепутанной, перекрученной, надо подставить теплое, живое, все ощущающее тело под посвист пуль и визг осколков. Надо самому выйти на бруствер раньше других, смело и гадко усмехнуться ненавистной смерти, выпрямиться — это хорошо действует на солдат — и потом уже перебежками туда, где...

И он выходит. За ним выходят солдаты. Вой, комья земли, горячий воздух хлещет в лицо, остро пахнет кожей и тухлым яйцом. С каждой секундой солдат все больше и больше.

— Вперед! Вперед! — кричит Радузев, хотя знает, что немногие услышат его.

И под деревянную строчку пулеметов пошли первые цепи вперед.

Немцы загоняли свинцом солдат в окопы, и снова из земли выползали живые комочки, подгребали перед собой песок, делали горбики, — выползали другие, — и еще, без конца. И когда выкатилось из-за пригорка солнце, поле было занято русскими солдатами.

На центральном участке перебегал батальон Радузева. Он видел, как отходили немцы, отплевываясь свинцом, чугуном, сталью. Первые окопы уже глотнули солдат, но нужно было продвинуться еще версты с две и обойти лесок справа, откуда немцы теснили ряды и куда перебегали их солдаты, по-верблюжьи горбатые, в касках.

На минуту стихли пулеметы. Радузев поднялся во весь рост, чтобы видели его все, и крикнул:

— Пошли! Пошли! Так вас, перетак! Пошли!

И чем отборнее была брань, тем легче становилось на душе.

Ротные командиры поднимали людей, как поднимают лошадь, бьющуюся коленями о лед.

Побежали.

Лазарь Бляхер выбрался из окопа раньше других и побежал вперед в числе первых, но скоро устал. Сердце, казалось, готово было вырваться из груди. Он кулаком надавил против сердца грудную клетку, словно затыкал рану, и шел медленно, весь мокрый, с трудом дыша горячим воздухом и сплевывая густую пену слюны, которая не отделялась от губ. Над головами беспрерывно рвалась шрапнель, осколки ее с визгом шлепались на землю.

Мимо Лазаря, без всякого строя, бежали солдаты с искаженными от грязи, пота и ненависти лицами. Среди солдат Лазарь увидел Радузева: тот бежал, почти не сгибаясь.

После короткой паузы снова застучали с обеих сторон немецкие пулеметы.

— Проклятие! — крикнул Лазарь и, не отдышавшись, побежал дальше, на сближение с противником. Оставалось еще продвинуться метров триста к тому месту, откуда немцы расстреливали наступающих в упор.

Лазарь понимал, что если в эту тяжелую минуту солдаты не выдержат огня и бросятся назад, немцы без труда сметут их всех пулеметами. Следовало для спасения людей во что бы то ни стало продвинуться и закрепиться у леска.