Решили отстаивать тип крупного строительства с более совершенным и экономным использованием доменного газа.

Зазвонил телефон. Черепанов снял трубку.

— Да-а. Заготовили? Карту кровли и почвы ископаемых представить мне. Гипсометрическую. Вы говорите: начато. А я говорю: надо немедленно закончить!

Трубка со звоном упала на уключины.

— «Рудметаллстрой» путает. Вот организация!.. Но ей здесь недолго быть... Надо проектировать на месте. Итак, готовься к поездке в Москву.

— Хочу послать на площадку телеграмму, вызвать Журбу. Без этого уехать в Москву нельзя.

— Сейчас устроим.

Черепанов позвонил.

— Кстати, вот познакомься с сеткой пунктов, будем вербовать людей на строительство, — Черепанов протянул карту, испещренную кружками.

— Вот это дело! — воскликнул Гребенников.

К четырем часам дня Гребенников снова отправился в «Рудметаллстрой». Грибов предупредительно заявил, что с вечерним поездом на площадку выезжает бригада инженеров, техников и квалифицированных рабочих. Отгружаются материалы для подсобных мастерских, для коммунальных сооружений и подземного хозяйства. После совещания подул другой ветерок...

— Кстати, будьте знакомы: инженер Роликов, доменщик. Едет к вам с бригадой.

Перед Гребенниковым стоял низенький, черный, очень подвижной хотя и плотный человек, чем-то напоминающий жука перед полетом. Гребенников протянул ему руку.

— Вы ко мне?

— К вам, товарищ Гребенников.

— Где работали до этого?

— На Урале.

— Ну, ладно. На площадке познакомимся ближе. Форсируйте котлованные работы. Подготовьте все для бетонирования.

До приезда Журбы оставалось часов двенадцать, Гребенников решил произвести «широкую разведку», используя всех своих знакомых. В хозчасти крайисполкома он наткнулся на заброшенный коммутатор на тринадцать телефонов; в одном институте выпросил динамку, на складах местхоза отыскал телефонные аппараты, провод, электрические лампочки. В мельничном комбинате удалось взять на прокат дизель.

Утром, на станции, он нашел загнанные в тупик платформы с экскаваторами. Пошел к начальнику станции. Оказалось: невостребованный груз.

Гребенникову удалось переотправить его в свой адрес — на разъезд Тайга Дальняя; туда же перегнал две «кукушки». По просьбе Гребенникова, железнодорожник из багажного отделения написал на «кукушках» краской «Т а й г а с т р о й» — это был первый железнодорожный транспорт строительной площадки.

Сделав все, Гребенников взглянул на большие круглые часы, висевшие над платформой товарной станции, и направился встречать Николая.

— Что случилось? — был первый вопрос, который задал Николай, встретившись с Гребенниковым на перроне.

— Уезжаю!

— Снова?

— Не волнуйся: на этот раз не надолго. В Москву. Едем с Джонсоном.

И Гребенников рассказал о совещании.

— А я тут расстарался — целое хозяйство: телефоны и прочее. На, получай список и адреса.

Николай прочел список и просиял:

— Иван Калита! Живем!.. Как решен вопрос с вербовкой людей?

— Сетку утвердили. Пошлем вербовщиков по городам и селам. Будем заключать договоры с колхозами. Вечером к тебе отправляется бригада инженеров, техников и рабочих. Позвони, чтобы Сухих встретил их и устроил.

— Вот хорошо, как раз сегодня заканчиваем два новых барака.

— Ладно. Получи, что записано, и сегодня же домой.

Журба направился к выходу в город.

— Стой!

— Что еще? — крикнул Николай, чуть замедлив шаги, но не останавливаясь.

— Зайди в парикмахерскую! Соскобли шерсть. Детей пугаешь!

Николай махнул рукой.

К трем часам дня Журба справился с делами; до отхода поезда в Тайгу Дальнюю оставалось часа два с половиной.

«Не пойти ли в самом деле в парикмахерскую?» — подумал он, остановившись у дверей, откуда ударил крепкий запах одеколона. Но рядом с парикмахерской было кино, и Николай устремился в прохладный подъезд кинотеатра.

Он любил внеплановые дневные посещения: публика на подобные сеансы собиралась больше деловая.

В фойе, на сцене, скрипка под жиденький аккомпанемент чирикала романсы; разбрасывались кости домино, просматривались старые журналы. Но едва люди по-настоящему входили во вкус чтения или игры, как в зале дребезжал звонок. Служители распахивали двери. Кажется, никому не удавалось в кино кончить партии ни в шахматы, ни в домино.

Бодро настроенная публика дружно входила в зал. Здесь сразу становилось свободно, по залу гулял холодный ветер, тускло светили лампы. Места на такие дневные сеансы обычно не нумеровались, каждый садился, где хотел.

— Мне бы хорошее место для одинокого... — сказал Николай, опоздав к началу сеанса. Голова его и рука с деньгами были в окошечке кассы.

Получив билет, Николай направился в буфет. Потом юркнул в темный зал. Дверь за ним тотчас захлопнули; кто-то зашикал на опоздавшего: «Свет! Свет!»

Ничего не различая в темноте, он шел куда-то наугад, вытянув вперед руки с пирожными. Всюду все было занято, и он сворачивал то вправо, то налево, потешаясь над своим положением.

— Бродит! — ввернул басок.