Напротив, в большом многоэтажном доме, жили студенты металлургического и горного институтов. Утром и перед сном молодежь в одних трусах занималась гимнастикой. Днем к юношам приходили девушки, студенты усаживались за стол и по нескольку часов не отрывались от книг, от чертежных досок. Иногда она брала бинокль и смотрела по очереди в каждое окно. И всегда потом говорила себе одно и то же: «У них жизнь. У них молодость. У них все! У меня ничего...» Она не могла простить себе шага, сделанного в двадцатом году. Это случилось нежданно. Студентка первого курса, она обратила на себя внимание профессора, ученого, который, несмотря на всю разницу в их положении, полюбил ее и предложил стать женой. Анна согласилась. Она мечтала учиться, работать вместе с мужем, жить той необыкновенной жизнью, которой жили настоящие ученые, изобретатели. Возраст Штрикера не имел для нее никакого значения. Он любил ее, и ей казалось, что она любит.

Но очень скоро Анна увидела, что ошиблась.

Штрикер оказался не тем, за кого она приняла его.

Это был эгоист, собственник, уставший от жизни человек, с опустошенной душой, относившейся враждебно ко всему новому.

Он ревниво любил ее, хотя во многом она оставалась для него непонятной. Особенно смешило ее стремление стать инженером-доменщиком.

— Женщина-доменщица — это то же самое, что я — белошвейка!.. — смеялся он.

Его приводило в бешенство, что она общалась с молодежью, была весела, жизнерадостна, что ее окружали вниманием.

Он измучил ее своими подозрениями, упреками, ревностью и добился того, что она, в конце концов, ушла из института, стала просто скучающей дамой. «Красивая безделушка в доме...»

«Но все равно, вечно так продолжаться не может, — думает Анна Петровна, сжимая пальцы. — Не может!..»

Однажды она увидела в окно юношу, который привлек ее внимание. Это был Митя Шах. Он также заметил ее. Они виделись потом каждый день в одно и то же время и даже улыбались друг другу на расстоянии, а когда случалось, что кто-либо не мог быть в условленное время у окна, тревожились и пытались даже объясниться, насколько это было возможно через улицу и без слов. Впрочем, никто из них не сделал первого шага, чтобы познакомиться, хотя оба этого хотели и встречам в окне скоро исполнялся год.

— Я получил приглашение в Москву, на совещание! — сказал Генрих Карлович, входя во внеурочное время к жене. — Может быть, поедем вместе?

Штрикер был возбужден и не мог скрыть свои чувства: именное приглашение на совещание в ВСНХ чего-нибудь да стоило!

Это случилось в средине ноября 1930 года, после назначения Григория Константиновича Орджоникидзе председателем ВСНХ.

— В Москву?

Анна Петровна зевнула.

— Мне все равно. Как хочешь!

Он, кажется, только этого и ждал.

— Анна! Мне надо, наконец, поговорить с тобой серьезно.

— Оставь этот тон. Ты повторяешь Каренина.

— К сожалению, я повторяю самого себя...

Он заходил из угла в угол, возбужденный, с налившимися кровью глазами, страшный.

— Так дальше продолжаться не может. Ты слышишь? Не может! Я отдал тебе душу... самолюбие... гордость... все! Но есть предел!

— Что ты хочешь от меня? — говорит Анна Петровна как можно спокойнее, но видно, что в ней дрожит каждая жилка.

Он также старается говорить как можно спокойнее.

— Я понимаю, тебе наскучило жить со мной. Тяжело жить с нелюбимым. Я все понимаю. Но где же идеальные семьи? Тебя тянет к молодежи. Но я спрашиваю: что тебе она? Современная молодежь! Что ты ей!

— Сколько у тебя ненависти к людям! Ты хочешь, чтобы перед тобой преклонялись, чтобы искали твоей дружбы, расположения. А обошлись без тебя. Ты не нужен им — злой, старый, косный, чужой... Как я жалею, что ничего не умею делать... Это ты стремился сделать из меня такую... чтобы связать мне руки. Но все равно, поступлю хоть поденщицей на завод, научусь. Не хочу такой жизни... Не хочу с вами...

— Замолчи!

Он глянул с такой злобой, что она остановилась.

Быстрыми шагами пошла к себе в комнату, захлопнула дверь, опустила крючок. Он ударил кулаком по ее двери, хотя знал, что это смешно и делать не следовало. Самые оскорбительные, обидные слова подступили к горлу; стоило мучительного труда, чтобы не выплеснуть их вот здесь, перед этой глухой дверью.

Он пошел в кабинет, стуча на всю квартиру башмаками. В кабинете повалился на диван.

«Вот так... Ни минуты счастья... ни дома, ни в институте. Нигде. Пустота. Пустыня. Глухое одиночество...»

Он набил «золотым руном» трубку с длинным черешневым чубуком и, глядя на ножку письменного стола, курил.

Тишина. Только изредка поют водопроводные трубы, проложенные внутри стен. Стрекочет безудержно электрический счетчик.

...Только что ушла Анна Петровна. Он слышал, как открылась ее дверь, представлял, как она надевает сейчас белое шерстяное пальто, но не тронулся с места. Он считал ниже своего достоинства допытываться, куда она идет и с кем бывает, хотя в груди клокотало бешенство.