— А мы вас ждем! — приветливо, как всегда, встретил профессора Лазарь Бляхер.

Бунчужный снял перчатку и, пожав руку своему помощнику, посмотрел на золотые часы. На людях, да и дома, наедине, Федор Федорович и Лазарь держали себя одинаково — скорее как товарищи, нежели родственники.

— Я немного опоздал. Простите. Сколько сделали подач?

Пока Лазарь докладывал о работе, профессор снял в газовой будке пальто, надел рабочую спецовку.

По настоянию профессора, печь загрузили на больший расход кокса. Она, казалось, дрожала от огромного жара, и Лазарь Бляхер со строгим лицом следил за работой охладительной системы.

С площадок по зонам печи брали пробу материалов. Анализы из экспресс-лаборатории приносили один за другим. Федор Федорович и Лазарь Бляхер одновременно просматривали каждый новый анализ, и по их лицам горновые видели, что работа мало радовала ученых.

Шлаки в этот раз не пошли. Началось зависание печи. Опыт пришлось прекратить.

Левым, слегка воспаленным глазом (профессор долго перед этим смотрел сквозь стеклышко внутрь клокочущей печи), Федор Федорович как бы проколол Лазаря. Потом вынул клетчатый платок, аккуратно вытер залоснившиеся щеки и, ничего не сказав, пошел в газовую. Бляхер и горновые посмотрели вслед.

— Федор Федорович! Минуточку!

— Ну, что еще? Хотите возражать против методики сегодняшней работы?

— Вообще — да. Но я сейчас хотел спросить вот о чем.

— Каковы ваши возражения? — перебил его Бунчужный.

— Извольте. Даже если б мы сегодня добились успехов, это ничего не решило б!

— Вот как?

— Мы вели печь в условиях, максимально удаленных от производственных. В тигеле можно все получить!..

— Вы так думаете?

— Так думаю.

— Что еще хотели сказать?

Федор Федорович не смотрел в глаза и стоял к Лазарю вполоборота.

«Чего он дуется?..» — подумал Лазарь.

— Я хотел спросить, поедете ли вы сегодня на совещание в ВСНХ? — спросил Лазарь.

— Нет.

Бунчужный вынул из кармана повестку, аккуратно сложил ее пополам, провел ногтем по сгибу и всунул в руку Бляхеру.

— Поезжайте вы.

«Совещание...»

Федор Федорович вспомнил Штрикера, но в первый момент мысль эта не задела в нем ни одной струны. «Конечно, сегодняшняя плавка дала гораздо больше, чем все вы думаете. Следующую плавку поведу по этому же направлению».

Он посмотрел на аппаратуру в газовой, на слишком ярко светившую лампу и, тщательно расправляя складочки перчаток, сказал:

— Мне не нравятся некоторые участники совещания в ВСНХ...

Он насупился на Бляхера, точно инженер был в чем-то виноват.

— Какие участники? — спросил Бляхер.

— Некоторые... Увидите сами.

«Чего это он сегодня такой?..» — подумал Лазарь.

Они расстались.

В машине профессор откинулся на подушки и закрыл глаза. Рессоры были мягкие, машина шла быстро. Завод, напряженная работа, беспокойное утро отошли в сторону. Он показался себе почему-то очень одиноким. «Но ведь никакой второй для меня жизни не будет. Эта и есть та единственная, многообещающая, долгожданная, которая пришла и в которой я должен сделать все для себя и для людей».

В институте он перелистал записи опытов, напоминавшие историю болезни, и сделал перерасчет последней работы. Теперь следовало отправиться домой. Гости ведь... «А не поехать ли в самом деле на заседание?» — подумал он.

Федор Федорович передал по телефону Марье Тимофеевне, чтоб обедали без него; домой вернется с Генрихом, после заседания.

— Как шлаки? — спросила Марья Тимофеевна.

— Сдаются, Машенька... Сегодня я убедился, что иду дальше по правильному пути... Температура и шихтовка решат наше дело!

— Ну, я рада... боже мой... Не задерживайся на заседании! Скорее приезжай домой.

Пообедав в институтской столовой, он подготовился к совещанию. А в восемь тридцать вечера, сердясь на всех, а больше всего — на себя, на нелюдимость, вышел на улицу.

Совещание, на которое не хотел итти Бунчужный, оказалось необычным. Свежий ветерок коснулся лица, и, может быть, впервые за много лет работы в институте Бунчужный вдохнул полной грудью воздух, в котором почудилась свежесть предрассветного ветра.

Почти все собрались, когда он — директор научно-исследовательского института металлов — вошел в зал. Испытывая стеснение от внимательных взглядов, Бунчужный задержался у входа. Тучная фигура земляка уже возвышалась над столом. Штрикер занял место поближе к «начальству» и привычно холил бороду. Федору Федоровичу не понравилось ни то, что Штрикер слишком близко сел к наркомовскому месту, ни то, как он обстоятельно занимался перед народом своей великолепной бородой.

«Откуда у людей такая самоуверенность?» — подумал Бунчужный и потоптался у края стола: ближайшие места оказались заняты. Тут поднялся не замеченный им Лазарь Бляхер и предложил свое кресло. Бунчужный, вероятно от растерянности, слишком торжественно пожал руку своему помощнику и насильно усадил его на место. В эту минуту вошел Орджоникидзе.