— Работал.

— Родные места...

— Знаю... Вы ведь наш потомственный доменщик. Из династии доменщиков... Знаю все... И вообще... я вас очень хорошо знаю, хотя мы знакомы не были.

Гребенников хотел было рассказать о встрече с его сыном Лешей в Одессе и обо всем, что связывало их в те давние беспокойные годы, но удержался. «Разволнуется... Зачем?»

— Да... Вот я ехал сейчас к вам, дорога дальняя, хорошо лежать и мечтать. Вспомнилось многое... Господи, какая у нас, у каждого из нас, людей, проживших полсотни лет, пестрая жизнь... Вспомнил свое отрочество. Вспоминал завод Джона Юза. Избрал себе этот английский конквистадор лакомый кусок! В верховьях реки Кальмиус и уголь, и железная руда, и огнеупорная глина, и известняк. Первый металлургический завод на юге России. Но даже по тому времени завод этот был на отсталой технической базе. Отдувалась рабочая спина.

— Рабочая спина... — повторил Гребенников. — И как не процветать Юзам и им подобным! У русских помещиков можно было по дешевке купить и земельку, в недрах которой находилось несметное богатство, и получить за взятку разрешение у царского правительства построить завод.

— А какое варварское отношение к рабочим! Трудно сейчас поверить, что люди могли перенести. Вот я вам расскажу о себе. Десятилетним мальчишкой я уже носился по заводу. Был я мал ростом и все казался ребенком. В ночные смены, помню, рабочие укладывали меня спать в ящик с теплым песком, возле печи. Тогда я не понимал, зачем им это. А позже понял: полуголодным каталям, горновым, чугунщикам после двенадцатичасовой работы в пекле хотелось человеческой ласки. Я спал, а они следили, чтобы я не проспал плавки, будили во-время... До чего крепка у людей память... Вот сорок с лишним лет прошло... а будто вчера...

— Преподлое время, что говорить!

— Я работал в экспресс-лаборатории мистера Ченслера.

— Жестокий человек?

— Этого не могу сказать. Строг, да. Очень хорошо помню свои ночные работы. Под потолком горит яркая керосиновая лампа. В тишине сухо поскрипывает пирометр «Роберт-Остен», остренько так, как если б ножичком что-то соскабливали. Тикают стенные часы. Пока принесут пробу на анализы, вытащишь книжку, читаешь. По лаборатории кто-то ходит. А это Мурка... крыса... Мы приучили ее: сидит и ест кусочек сыра, счищая передними розовыми лапками крупинки с усов... Но как войдет мистер Ченслер — не услышишь...

— Спишь?

— Скажешь по-английски: «Я не спал, мистер Ченслер!»

Посмотрит в глаза, как бы проверяя.

— Читал?

— Читал.

— Фарадей? Зачем Фарадей? Что тебе Фарадей?

— А я читал биографию Фарадея. Очень полюбилась мне эта книжица про переплетчика Фарадея: как он стал знаменитым ученым. Читал ее, знаете, раз пять, а за чтение платил по две копейки коробейнику Митричу. Он у нас просветителем был, разносил по «балаганам» Юзовки книжки в коробе. На современном языке — избач! Надо все-таки, чтобы наши юнцы знали, как трудно было тогда достать книжку. Две копейки за прочтение — это ведь деньги. За две копейки можно было купить хлеба и селедку на обед. Ведь платили, подлецы, по десять, по двенадцать копеек за десятичасовой рабочий день!

Бунчужный глянул в окно.

— От мистера Ченслера я получил однажды химию: заинтересовался, видите ли, англичанин мальчиком, у которого была такая жажда знать, понимать то, что творилось в лаборатории. Конечно, в глубине души англичанин хотел посмеяться над маленьким дикарем: дам, думал он, книжку ученую, пусть поплавает в формулах! Это была первая научная книга в моих руках. Популярный учебник Роско на английском языке. Мы, подростки, свободно болтали по-английски. И вот началась моя наука... Попробуйте изучить химию без преподавателя, без руководителя, когда вам десять-двенадцать лет! И изучали!

— Наша молодежь этого не знает! — сказал Гребенников.

— Счастливые! Им в руки все! Берите, читайте, миленькие! Конечно, это хорошо. Очень хорошо. Только не следует забывать, какой ценой добыта возможность им жить культурно. Отец мой и дед также работали у Юза. И я вижу их, как вас сейчас, — вот они возле печи, насквозь прокопченные газами. А если дома, то отца своего иначе и не представляю, как на табурете. Видно, только пришел, сел, вытянул ноги в чунях и тут же заснул. Его никогда у нас не будили. Он просыпался сам, за полчаса до ухода на работу. А жили мы возле самого доменного цеха, в землянке.

— Вы знали хорошо и Курако?

— Курако? О, это человек, о котором ни один русский доменщик, ни один доменщик вообще не может говорить спокойно... Такие, как Курако, родятся, может быть, раз в сто лет. И знание, и чутье, и хватка. Все в одном человеке. А какая воля! Какое упорство! Какая гордость! — Бунчужный вдруг улыбнулся. — Был такой, знаете, случай. На мариупольском заводе. Закозлили там французы печь. Еще хорошую, новую печь. Вышла она из строя. И никто не мог вернуть ее к жизни. А Михаил Константинович вернул! Французы ахнули. Директор на радостях ткнул горновому Курако два пальца, а Курако в ответ ему — ногу... Ох, и смеху было...

Бунчужный долго смеялся, не в силах сдержать наплыва давних воспоминаний.

Нахлынули воспоминания и на Гребенникова, — все это живое, неугасающее, прошедшее через мозг и сердце, через все его существо.

И вспомнилось сейчас то, что было связано с захватом Одессы белыми, когда ему пришлось уйти в подполье. Гребенников припомнил одну встречу, след от которой не изглаживало время, хотя прошло много лет.

Не сразу удалось ему тогда, в девятнадцатом и в двадцатом, восстановить историю жизни и гибели Леши Бунчужного; кое-что, вероятно, так и осталось неузнанным. Но даже то, что он твердо знал и от самого юноши, и от его товарищей, и из показаний захваченных белых контрразведчиков, было примечательным.