«Какая она непосредственная!» — подумал Журба.

— А как вас зовут? —спросила Женя одну из певиц.

Девушка гордо подняла голову:

— Валя! Меня зовут Валя. До революции у нас были нехорошие имена: Полено... Урод... и еще хуже. Сказать стыдно... Теперь самые красивые имена: Красный цветочек! Звездочка! Ячмень! По-алтайски это так: Кызымай, Арбачи, Кыстан. Много русских имен.

— Прежде старики боялись, что Эрлик, злой дух, отберет детей с красивыми именами, — сказала с грустью другая певица.

Расстались возле базы. Девушки обещали приехать на площадку, когда начнется строительство.

— Мы споем вам самые лучшие наши песни!

...Выехали на рассвете. Дорога шла по одной из красивейших долин Алтая — Катунской. Сжатая горными складками, река неслась с огромной скоростью, перепрыгивая через каменные гряды. Ее поверхность была разрыхлена, точно кто-то все время проводил по ней граблями. Шел молевой сплав леса.

В полдень остановились у порогов.

— Пить!

— Купаться!

Густо обсыпанные белой пылью, все выглядели стариками, даже Яша Яковкин и семнадцатилетний сын Коровкина — Пашка.

— Мы будто с мельницы! — сказала Женя.

Солнце пекло безжалостно. У мужчин рубахи плотно прилипли к телу.

Абаканов предупредил купающихся — не отходить от берега ни на метр.

— Течение быстрое, вода снесет вас в одну минуту. А там — острые камни. Косточек не соберем!

— Какой холод! Ледяная вода! — кричал Яша Яковкин. Он стоял в воде на одной ноге, как аист, и был очень смешон.

Журба быстро разделся и бросился в воду. Действительно, она была такая холодная, что на минуту дыхание прервалось. Журба сделал несколько резких движений и с большим трудом, хотя считал себя неплохим пловцом, выбрался на плиту.

— Ну, как? — спросил инженер Абаканов, стоя на горячей гранитной скале.

— Хорошо!

— М-да... Хорошо, — рассмеялся Абаканов. — В эскимо превратились!

Журба с удовольствием лег на горячую плиту и подставлял солнцу то один, то другой бок. Все его тело было в зернышках, которые никак не проходили.

...Короткий отдых, и снова машина мчится дальше и дальше. Вот и паромная переправа. Через буйную реку переброшен трос. Он закреплен на берегах в высоких стойках. Завидя машину, паромщик направляется с противоположного берега навстречу. Плот мчится с бешеной скоростью, колесо дико визжит на тросе.

Погрузка отнимает не более пятнадцати минут. Группа отчаливает от берега. Течение кажется еще быстрее, трос натянулся и гудит, будто басовая струна рояля. Вода захлестывает бревна парома, молочная, пенная. Журба велит сложить вещи в центре парома. Паромщик налегает грудью на длинный руль.

Женя стоит у борта и, глядя на воду, говорит:

— Вот если б сейчас лопнул трос...

Паромщик глянул, и Женя смутилась.

На той стороне открывается деревянный сруб и белые палатки. Это конная база. Паром причаливает точно к месту, где вбиты сваи. Небольшой помост заменяет пристань.

Группу встречает старший проводник конной базы Василий Федорович Кармакчи — невысокого роста, широкий в плечах алтаец, свободно говорящий по-русски.

— Лошади готовы, — говорит он, познакомившись с Журбой, — когда решаете выехать?

— Пусть люди немного отдохнут перед трудным переходом.

— И это можно, — Кармакчи снисходительно улыбается.

У него плюшевая зеленая шапочка, отороченная рыжим мехом, брезентовые сапоги с очень высокими голенищами, отвернутыми вниз, на голень; у колен сапоги перевязаны ремешком. Улыбается Кармакчи хитро, как бы скрывая что-то. На вид ему не более тридцати пяти; несколько волосков на верхней губе и на подбородке черны, как тушь, на лице ни одной складочки, ни одной морщины; глаза молоды, взгляд остер.

— Товарищи! Каждый занимается своим делом. Отправляемся завтра на рассвете! — объявил Журба группе.

Разошлись. Одни пошли к реке стирать побуревшие от грязи и пота рубашки, другие улеглись на цыновках под палатками, третьи побрели в тайгу.

Осмотрев лошадей и распределив вместе с Василием Федоровичем Кармакчи вьюки, Журба вышел на тропу. Было часов десять вечера. На Алтае сумерки коротки: сразу же после захода солнца наступает темень, густая, мягкая, — без фонаря не обойтись. Журба шел все дальше и дальше, и мысли были беспокойные, и от них не отделаться. С кем же он должен был начать строительство? Он знал коротенькую жизнь Жени Столяровой, с которой чувствовал себя как с сестрой; черноусый Яша Яковкин, комсомолец, также только начинал свою жизнь, хотя побывал уже и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии, и на Урале. Он чего-то искал, но чего — Журба так и не мог понять. Десятника Сухих манила жажда повластвовать на новом месте. Это чувствовалось, хотя Сухих держался в сторонке. Коровкин-отец не забывал обиды... Бородатый мужик... Кряжистый. Не легко с ним будет. Но сын — свой. С каждым разом Журба открывал в Пашке что-либо хорошее и радовался за паренька, что его не задела ржавчина. С Абакановым Журба держал себя как со старым другом, верил ему, хотя в дороге они больше говорили о делах и меньше всего о личной жизни. «Есть же такие люди, которым веришь, даже не узнав их как следует. Но, кажется, он и инженер неплохой».