Гьялланди, который считал, что хамство не к лицу принцам, и вообще вредно, вздохнул и последовал за Олафом мимо монахов. Атли одарил крысоликого брата Малкольма своим самым зловещим взглядом.

Они прошагали по истоптанным плитам к задней части монастыря, туда где в полутьме, среди леса теней беспокойно топтались монахи, бормоча вслух молитвы. Воронья Кость подумал, как же они тут вообще могут жить, ведь всё что они делают, когда видят пристающий корабль — собираются толпой, словно перепуганные овцы. Человек с капюшоном на голове метнулся прочь, как только они приблизились, и Мургон, спрятав руки в рукава, нахмурился и остановился перед дверью.

— Как я понимаю, брат Олаф отказался от мира, — сказал он, и на мгновение Мурроу подумал, что монах говорит о принце, а затем рассмеялся, поняв что ошибся. Мургон, недоумевая, поднял брови, но Воронья Кость лишь пожал плечами.

— Брат Амлайб, — уточнил Мургон. — Люди, которые привезли его сюда, сказали, что он отказался от престола и мирских радостей во славу Божию. Двое его людей остались с ним, хотя они ещё не приняли Господа в полной мере.

— Значит, они всё ещё вооружены? — спросил Воронья Кость, Мургон вежливо склонил голову и нахмурился.

— Они всё ещё телохранители короля Дюффлина, — сказал Мургон твёрдо, даже с осуждением, — хотя, короля уже нет, здесь находится старый больной человек, который наконец-то присоединился к стаду Христову.

Воронья Кость оглянулся на Мурроу и остальных, и затем они, словно каменные мельничные жернова прошли сквозь дверной проём.

Комната была хорошо освещена и обставлена добротной мебелью. Олаф Ирландский Башмак пришёл к Белому Христу явно не с пустыми руками. Сам он сидел на хорошем стуле, словно восседал на высоком кресле рядом со своей роднёй, облачённый в подбитый мехом синий плащ, на ногах не ирландские сандалии, а домашняя обувь из шкуры морского котика. Волосы острижены до ушей, борода, которую он ранее заплетал в косы с кольцами — обрезана. Увидев их, он нахмурился, лицо багровое, словно только что выпоротая задница младенца, кабаньи глазки свирепо уставились на гостей.

В комнате были ещё люди, — двое монахов, один — высокий блондин, другой — маленький и чернявый, он суетился с чашей и тряпками вокруг вытянутой руки склонившегося Олафа. Ещё двое замерли по бокам от кресла, облачённые в цветные рубахи, на запястьях — серебряные браслеты, оба — бородатые и длинноволосые, они шагнули вперёд, вынимая мечи.

— Лорд Олаф, — начал Мургон и Воронья Кость обернулся к нему.

— Принц, — возразил он аббату, тот чуть отшатнулся, а затем выдавил улыбку.

— Я обратился к нашему брату во Христе, лорду Дюффлина, — сдержанно пояснил он, и Воронья Кость моргнул, раздосадованный своей ошибкой. Гнев сыграл плохую службу.

— Уже не лорд, — прорычал Воронья Кость. — Другой человек носит этот титул и занимает высокое кресло. Прикажи этим псам убрать сталь.

— Мне известно, кто заявил права на трон, — резко ответил Олаф Ирландский Башмак, его лицо стало сине-фиолетовым, а дыхание хриплым. — Мой сынок-предатель, недостойный даже того, чтобы лизать задницу своего погибшего брата...

Он замолчал и откинулся на спинку стула, лицо стало фиолетовым. Ближайший к нему телохранитель с тревогой взглянул на старика, затем гневно сверкнул глазами на Воронью Кость и остальных, его рука сжимала рукоять меча.

— Хорошо ли тебе, господин? — спросил он Олафа, стоя за его плечом, на что Мурроу рассмеялся.

— Уж точно нехорошо, ты, задница, — проревел он. — Да у него лицо как мешок с кровью, а рядом торчат двое монахов с бритвами, или ты ослеп?

— Мы делали ему кровопускание, — сказал светловолосый монах и Мургон нахмурился.

— Опять? Разумно ли это?

— Он вспыльчив, господин аббат, — ответил монах, но Воронья Кость грубо перебил его, словно бросил пригоршню гальки.

— Вы оба, — сказал он телохранителям, — бросьте оружие. Я не стану повторять дважды.

— Dum inter homines sumus, colamus humanitatem, — нервно произнёс Мургон, и Атли обернулся к Гьялланди.

— Надеюсь, он сказал им вести себя разумно, — проревел он, и скальд попятился, глядя на блестящую сталь, покачал головой, а затем смущённо кивнул.

— Это такой оборот речи, — начал он. — Что-то вроде — "Находясь среди людей, веди себя по-людски".

— Говори по-норвежски, — Воронья Кость обратился к Мургону, а затем кивнул на двоих телохранителей. — Убейте их.

Мургон принялся было возражать; чернявый монах вскрикнул, блондин отскочил назад. Сам Олаф с трудом поднялся на ноги, синий плащ соскользнул с плеч, обнажая белую исподнюю рубаху, — чаша с его собственной кровью взлетела в воздух и выплеснулась на него.

На миг все замерли, — и, хотя, это были опытные бойцы, они оказались в меньшинстве, к тому же приказ застал их врасплох. И даже Мурроу не ожидал от принца подобной кровожадности, замелькали клинки, оставляя повсюду отвратительные кровавые следы.

Мургон стоял на коленях и бормотал молитвы, чернявый монах рядом с ним; аббат был потрясён, а Воронья Кость доволен. Он понял, что они вошли в нужную дверь и повернулся к Гьялланди.

— Oderint, dum metuant, — тщательно, чтобы его правильно поняли, произнёс он, это единственная фраза на латыни, которую он знал, почерпнув её с какого-то выщербленного памятника в Великом городе. "Ненавидят, значит боятся." Гьялланди тоже слышал это изречение однажды — так сказал один древний римский император. Скальд попытался облизать высохшие губы, и невольно ухмыльнулся. А еще скальд знал, что тот старый римский правитель был безумен, но благоразумно промолчал.