— Я умею играть, — прорычал он, но не на куске ткани с фишками, — так ты запомнил, что там было нацарапано? Рассказывай.

— И ты прикончишь меня? Всех нас?

Воронья Кость помотал головой.

— Нет, что ты, лишь те двое псов с мечами должны были умереть. Разве я поранил хоть одного монаха? Ну, хорошо, — тебе выбили пару зубов, не более. Я послушаю, что ты мне расскажешь и уйду, не причинив никому вреда.

— Dum excusare credis, accusas, — произнёс с горечью Мургон, и Воронья Кость повернулся к Гьялланди, который шёпотом объяснял Атли о письме и прослушал фразу. На миг скальд почувствовал, что мир наклонился, а пол исчез под ногами, когда кулак Вороньей Кости ударил его в лицо, принц ждал перевода, едва сдерживая ярость.

— Оправдываясь, уже обвиняешь себя.

Белобрысый монах медленно поднялся, будто испытывал муки из-за больных коленей.

— Святой Иероним, — добавил он, осенив крестным знамением хрипло дышащего Олафа.

— Он умрёт этой ночью или следующей, — сказал монах с укором, обращаясь к Вороньей Кости. — Просто умрёт, сам по себе.

Воронья Кость поймал себя на судьбоносной мысли, — он получил четыре корабля вместе с людьми, за то, что убьёт Олафа Кварана, и пусть он ни разу не ударил старика клинком, никто не станет обвинять его в этом. И он убедил себя, что всё это неважно.

— Он был Олафом Ирландским Башмаком, — хрипло отозвался Воронья Кость. — Для некоторых это веская причина для убийства. Да он же оскорбляет твоего бога, потому что всю свою жизнь был язычником, а теперь пытается влезть в вашу Христову Вальхаллу через щель в стене.

— Бог не может быть поругаем, — решительно возразил Мургон, и Воронья Кость рассмеялся, Гьялланди показалось, что в его смехе нет ни капли веселья.

— Над твоим богом нельзя не издеваться, — ответил он, и указал на чернявого монаха, который вытаращил глаза.

— Ты, — как тебя зовут?

Чернявому потребовалось три попытки, чтобы назвать этому ужасному юноше своё имя — Ноткер.

— Он из Рингельхайма, Священная Римская Империя, — сказал белобрысый монах. — Также, как и я. Меня зовут Адальберт.

Воронья Кость посмотрел на обоих, а затем на Мургона.

— Вот что я предлагаю, — сказал он, чувствуя что нужные слова сами слетают с его губ. — Ты Ноткер, и ты Адальберт будете доказывать, что вашего бога не существует. А ты Мургон, аббат, более праведный чем вы оба, и стоящий больше вас вместе взятых, — пусть доказывает, что бог есть. Если Мургон проиграет, он расскажет мне содержание письма, а вы двое умрёте. А если победит ваша пара, то я просто уйду с миром.

— Господь не может быть ставкой, — пробормотал Мургон и вздохнул. — Я и так расскажу тебе, что было в письме.

Гьялланди заметил выражение лица Вороньей Кости и всё понял.

— Post festum, — сказал он печально. — Periculum in mora.

— Что? — спросил воин за спиной Атли, но Гьялланди только покачал головой; нет никакого смысла объяснять всем, что Мургон опоздал на этот пир, а Воронья Кость пошёл новым курсом, гонимый ветром обманщика Локи.

Мурроу прочистил горло и смачно харкнул на залитый кровью пол, вложив в плевок весь свой гнев, всё что он решился выказать. Он знал, что Воронья Кость запомнит и это, но юноша промолчал. Напротив, он кивнул воину за спиной Атли, который высказывался против христианских священников по пути в монастырь.

— Как тебя зовут? — спросил он, и воин, довольный тем, что его заметили, выпятил грудь и громко назвал своё имя — Стюр Торгейстсон из Павикена, что в Готланде. Воронья Кость кивнул, поднял окровавленный меч, принадлежавший Магнусу и вручил его восхищённому воину.

— Заставь-ка эту парочку начать, — приказал он.

Ухмыляясь, Стюр ткнул Ноткера под рёбра своим новым мечом, монах захныкал и принялся отчаянно молиться на латыни, его голос становился всё выше, пока Адальберт, по-прежнему спокойный, не положил ладонь на руку товарища. Ноткер, тяжело дыша, утих и обмочился, ряса спереди потемнела, а башмаки промокли.

Атли и остальные ухмылялись в предвкушении развлечения, ведь здесь почти не было выпивки, а тем более женщин, но Мурроу стоял, уставившись в пол. Орм подвешивал людей, чтобы заставить их говорить, он доставал свой знаменитый "нож правды" и отрезал от жертв по кусочку, пока те не расскажут всё, что знают. Это было верным средством. А теперь зрелище этой мучительной пытки стояло в ярко горящих глазах Вороньей Кости.

Ноткер начал, и всем стало ясно, с самого начала, что мужество покинуло его, и он обречён. Он был достаточно набожным, пришёл сюда издалека, из земель саксов, и у него были причины злиться на своего бога, который допустил всё это. Ноткер, заикаясь, заговорил по-норвежски, Мурроу показалось, что монах очень напуган. Адальберт положил ему на плечо ладонь, и тот замолк.

Воронья Кость внезапно разочаровался, так как ответ Мургона оказался не лучше. В какой-то момент он понадеялся, что почерпнёт из спора умную мысль, или увидит некий знак от бога, где бы он ни был. Но Мургон не оправдал его надежд, он лишь пролепетал, что Бог должен быть, потому что, если его нет, то нет и Судного дня, а это просто несправедливо. И если бога нет, то как же он, Мургон, стал священником и аббатом?

Атли и остальные, услышав это, захлопали по бёдрам, обсуждая как будет выглядеть аббат со второй улыбкой на горле. Мурроу взглянул на двух мёртвых воинов и умирающего Олафа Ирландского Башмака, чей толстый живот уже не подрагивал от дыхания; в комнате так разило кровью, что можно было задохнуться.