«Ну-ну, господа! То ли еще будет!» — почти весело подумал он, и с этой мыслью шагнул в зал. Разумеется, не в одиночестве. Теа шла рядом, держала его под руку, и выглядела так, что хотелось все бросить и просто стоять, и смотреть. А, может быть, не только стоять и не только смотреть. Однако, сейчас смотреть должны были другие. Прежде всего, на нее, а затем, возможно, и на него.

Они вошли. Двигались неторопливо. Демонстрировали хорошее воспитание и чувство собственного достоинства вкупе с известной мерой кастовой заносчивости. Это должно было впечатлять, но не могло отменить предшествующих событий. Поэтому люди благоразумно уходили с дороги, аккуратно и, вроде бы, по вполне естественным причинам, сдвигаясь в стороны. Смотрели, но деликатно. Из-под ресниц или скосив взгляд, но ни разу прямо в глаза. Обменивались впечатлениями. Вполголоса. Едва ли не шепотом, так что слов не разберешь, но с появлением Августа и его спутницы, гул множества голосов, заполнявший весь немалый объем тронного зала, явно изменил тональность. И Август был практически уверен, что говорят о них с Теа. Они — «гвоздь программы», используя одно из выражений Теа, что бы это ни значило на самом деле.

Так, не соприкасаясь с прочими гостями, Август и Теа пересекли тронный зал наискосок и, пройдя через открытые по случаю праздника двустворчатые двери, оказались в, так называемой, Южной галерее. Людей здесь было немного — только те немногие «чудаки», кто готов променять соблазны Большого Летнего Бала на возможность любоваться шедеврами живописи. На стенах Южной галереи и в нескольких смежных залах была выставлена большая часть королевского собрания живописи.

— А вот и вы, графиня! — сказал Август, подведя женщину к ее ростовому портрету. — Обратите внимание, Теа, на вас здесь тот же самый изумрудный гарнитур, что и сейчас. Второго такого, я, признаться, никогда не встречал. Изумительная работа, безупречные камни.

На полотне работы Клода Лефевра графиня Консуэнская выглядела старше нынешней Теа — на момент написания портрета ей было уже за тридцать, — но была такой же ослепительно красивой. Она была одета в темно-зеленое шелковое платье, а среди ее драгоценностей выделялся гарнитур, созданный знаменитым ювелиром того времени Балленом: — колье, диадема, серьги и перстень. Стоил этот гарнитур целое состояние, и не случайно. На его изготовление пошло тринадцать крупных изумрудов, темных, но при этом прозрачных, и, разумеется, великолепной огранки. А количество мелких изумрудов и бриллиантов ограничивалось одной лишь выносливостью Теа д’Агарис. Ведь все эти камни и обрамлявшее их золото ей приходилось носить на себе.

— Мне больше нравится тот, что висит у вас в кабинете, — мягко улыбнулась женщина. — Там я моложе и не так холодна. Разве я холодна, мой друг?

— Даже не знаю, мой друг, что вам ответить, — возвратил улыбку Август, — не нарушая правил приличия.

— А вы бы хотели?

«Хотел чего? Нарушить приличия? — опешил Август. — Она смеется надо мной или все-таки флиртует?»

Между тем, в изумрудно-зеленых глазах Теа, полыхнуло так, что у Августа перехватило дыхание. В этой женщине было слишком много магии и скрытой страсти, слишком много желания и влечения, но при этом никак невозможно было решить, на кого или на что направлен ее интерес. Возможно, на него, а, может быть, и нет.

На самом деле, за те тридцать дней, что прошли с момента ее появления в этом мире, Теа д’Агарис стала для Августа настоящим наваждением. Она была и величайшим соблазном, и величайшей загадкой. Временами, как здесь и сейчас, в картинной галерее королевского дворца, она казалась опытной женщиной, зрелой, притягательной, знающей себе цену и умеющей эту цену получить. Умная, циничная и независимая, уверенная в себе и одной себе доверяющая в этом огромном полном опасностей мире. Однако, бывала она и другой. Одинокая, ранимая, несмотря на весь свой ум, огромный Дар и невероятные познания в самых необычных областях знания. Растерянная и потерянная, не говоря уже о том, что потерявшаяся среди множества столь похожих и столь различных миров. Такая Теа плакала ночами, а пару раз и днем в присутствии Августа. Однажды даже на его груди, промочив слезами рубашку и жилет. Но вот, что любопытно. В обоих ипостасях она была прекрасна, и Август не смог бы с уверенностью сказать, какая из двух женщин нравится ему больше. Впрочем, умом он понимал, что это всегда одна и та же женщина, и именно в нее, такую разную Теа д’Агарис, он, похоже, умудрился влюбиться…

— Господа! — обращение было грубым, практически оскорбительным, тем более, что дворецкий обращался не только к Августу, но и к его даме. — Вы не можете здесь находиться, так как прибыли без приглашения.

Август предполагал, что может дойти и до такого, и у него, разумеется, был заготовлен ответ. Но его опередила Теа.

— Подойди ближе! — указала она веером на дворецкого. — Назовись!

Магия ее власти была такова, что дворецкий непроизвольно шагнул вперед и представился:

— Старший дворецкий Монтео Инзаги, к вашим услугам, — склонил он голову.

— Что же ты творишь, Монтео? — продолжила Теа все тем же голосом, от которого могла замерзнуть вода. — Ты знаешь, что за нанесенное оскорбление я могу убить тебя на месте?

Она сделала быстрое движение веером, и пораженный Август понял, наконец, почему Теа так обрадовалась, обнаружив в его коллекции корейский веер, который она назвала непонятным словом мубучхэ. [25] Она умела им пользоваться, вот в чем дело, и сейчас продемонстрировала на что способна эта элегантная вещица в опытной руке. Одним движением Теа срезала и жабо с рубашки дворецкого, и лацканы с его ливреи. Раз, и их нет. Обомлевший Монтео Инзаги только икнул с перепуга и пошел красными пятнами.

— А представляешь, Монтео, — голос женщины стал нежным, едва ли не ласковым, — что случится, если я сделаю тоже самое с твоим горлом?

По-видимому, дворецкий представлял. Во всяком случае, выглядел он неважно. Да и штаны намочил, что было уже за гранью добра и зла. Скандал явно выходил из берегов.

— Кто тебя послал? — на вопрос, заданный в такой ситуации, трудно не ответить.

— Граф Макона, ваше сиятельство, — дворецкого била крупная дрожь и ответил он, отчетливо заикаясь.