— Своя специфика! — пожала она роскошными плечами, как если бы оправдывалась. — Слишком много требуется мозгов…

— То есть, надо быть очень умной? — привычно перевел Август слова женщины на общеупотребительный язык.

— Да, — кивнула она и поправила сползшую с плеча бретельку ночной сорочки. — Надо быть умной…

— Но ты и есть умная, — улыбнулся Август, поощряя Теа к продолжению рассказа.

— Умная, — едва ли не печально вздохнула Теа, но блеск глаз никуда не исчез. Она веселилась, на самом деле, или, возможно, издевалась. Знать бы еще над кем: над ним или над собой?

— Умная, — повторила так, словно пробовала это слово на вкус. — Все в голову ушло, а на остальное, наверное, ресурсов не хватило. Я, Август, по жизни мелкая. Метр пятьдесят шесть и живого веса во мне — сорок кило. Представляешь? И внешность — так себе. Серенькая мышка. Даже хуже! Мальчики про таких, как я, говорят «плоска, как доска, и на вывеске тоска».

Последнюю фразу она произнесла по-русски, и Август понял из нее только два слова: «доска» и «тоска». По-видимому, это была рифма, и, следовательно, фраза являлась строкой из стихотворения.

— Э… — сказал он в ответ, боясь задать прямой вопрос о содержании «стишка». Но Теа отнюдь не смутилась, что было более чем странно, учитывая то, как она ответила на невысказанный Августом вопрос.

— Ни задницы, ни сисек, да еще и в очках, — пояснила она. — Ботанка иочкарик, сечешь, Август, фишку?

Как это часто случалось с ним в последнее время, Август прозвучавший вопрос не понял, но смысл все-таки уловил. Впрочем, голова его сейчас была занята другим. Он пытался представить себе ту Таню, о которой рассказывала Теа. Маленькая и худенькая, похожая на мальчика, черноволосая — отчего-то он был уверен, что именно черноволосая, — в очках. Тонкая серебряная оправа, толстые линзы и голубые глаза. Образ этот совершенно не сочетался с тем характером, который успел узнать Август. Но, возможно, плоть накладывает отпечаток и на характер? Разве может оставаться неизменной душа, перешедшая из неказистого тела щуплой девушки-мальчика в роскошное тело Теа д’Агарис? Впрочем, вино не становится лучше или хуже от того, налито ли оно в серебро или в глину.

— Ничего не понял, — сказал Август вслух и тут же улыбнулся. — Ботанка? Фишка? Я не знаю этих слов, но зато я знаю нечто гораздо более важное: я тебя люблю!

— Не обольщайся! — беззлобно отмахнулась от него Теа. — Ты ее любишь, вот это все, — показала она рукой на высокую полную грудь, — а не меня. Но поскольку она теперь я…

«Зачем она мне все это рассказывает? — мимолетно задумался Август. — Кокетничает? Проявляет доверие? Или, возможно, сбивает со следа? Обманывает, запутывает, морочит голову… Но зачем?»

— Ты ошибаешься! — Август решительно отмел неуместные здесь и сейчас мысли, привлек женщину к себе и поцеловал в губы.

Получился очень хороший поцелуй. Долгий. В меру страстный и чрезвычайно нежный.

— Теа д’Агарис красивая, — объяснил он свою мысль, оторвавшись от губ женщины, и нежно коснувшись пальцами ее обнажившейся груди. — А люблю я все-таки тебя. Ту, которая спряталась внутри!

— Даже так… — прищурилась Теа, умеряя изумрудное сияние. — Не обманываешь?

— Богами клянусь!

— Ну, ладно тогда, Август. Пожалуй, я все-таки выйду за тебя замуж… Когда-нибудь… Позже!

Как и накануне, обедали в траттории «Сердце гондольера». Кухня здесь была просто изумительная и славилась на весь город. Так что в просторном общем зале в три часа пополудни заняты были практически все столики. Кое-где пировали большими компаниями, а кое-где «интимно» обедали вдвоем или втроем. Играла музыка, сновали между столами услужливые камерьере — все, как один мужчины, в отличие от «трактирных девушек», — витали запахи жареного мяса и острых приправ, стоял ровный негромкий гул от множества идущих одновременно разговоров.

Как ни странно, сегодня в «Сердце гондольера» оказалось довольно много знакомых, с интересом рассматривавших Августа и его спутницу. Очевидно, что слухи, — знать бы еще какие? — добрались сюда из Генуи гораздо раньше, чем Август и Теа приехали в Венецию. Трудно сказать, что именно стало известно «широкой публике», и как эти новости трактовались здесь и сейчас, но знакомцы, а это в основном были венецианские аристократы, негоцианты и артисты, Августа не игнорировали. Вежливо здоровались, обменивались с ним короткими, ни к чему не обязывающими репликами, куртуазно представлялись Теа и говорили ей витиеватые комплименты. Приглашали к столу, зазывали в гости. Но Август на все это практически не отвлекался. Отвечая всем встречным вежливо, но скорее машинально, чем осознанно. Его интересовала одна лишь Теа. На нее он и смотрел. С ней говорил. Ею восхищался. И все это оттого, что впервые в жизни испытывал нечто большее, чем обычное увлечение красивой женщиной. Теа он не просто хотел, ее он любил, и это было странно и ново для него, но у Августа даже не было возможности осмыслить свои переживания, настолько он был ими полностью захвачен.

Итак, расположившись за одним из столиков, скрытых в глубоких нишах задней стены, они заказали суп минестроне, сваренный по классическому венецианскому рецепту, то есть, «из семи типов овощей, семи типов мяса и семи видов приправ», жаркое из козленка — в Венеции его так и называют — капретто, то есть, «козленок», — ризотто с морскими гадами, миндальный торт и красное вино из Тревизо. Вот с этого вина все, собственно, и началось. Камерьере принес бутылку темного стекла, откупорил и налил немного в бокал Августа. Август взболтнул вино, поднес к носу — великолепный аромат — и совсем уже готов был продегустировать напиток, когда в игру вступила Теа.