— Ей двадцать, она что, до старости себя беречь хотела? По-моему, не стоило так за это цепляться.

— Нехорошо, конечно, вышло… Это ведь ее первый раз.

— Я предлагал ей по-хорошему, но она как дикая кошка. Сам видишь — всего меня исцарапала. Вот я и завелся. Ладно, хватит об этом. Нужно и к нашим делам переходить, — Гер отошел от окна и направился к креслу за столом.

— Спросить хотел. Может, ее в сад под охраной выпускать, а то сколько она в комнате сидеть будет?

— Хорошо, но под твою ответственность. Смотри, чтобы не сбежала. И хватит уже о ней.

В голосе Германа проскользнули нотки раздражения. Больше к этой теме они сегодня уже не возвращались.

Дни Дары теперь стал более разнообразным. Ее выводили на прогулку в сад. В первый раз она отказалась туда идти, и тогда охранник, без всяких эмоций на лице, подошел к ней и перекинул ее через плечо. Так он и донес ее до сада, а там просто поставил на дорожку и отошел в сторону. После этого раза Дара стала сама выходить в сад, осознавая, что особого выбора у нее и нет. Хотя прогулка по саду ей нравилась. Сидеть в четырех стенах после всего случившегося было невыносимо. То, что творилось в ее голове, сводило с ума. Но она заставила себя держаться, твердо приняв решение сбежать отсюда. Травиться, топиться в ванне и резать себе вены она не будет. Этого удовольствия Полонскому она не доставит. Она хочет сбежать от него, а как жить дальше — когда сбежит, тогда и решит. Все-таки в душе Дара надеялась, что отец поймет ее и поможет. Пусть и придется ей уехать, но отец… Он же ее любит, а значит, не отвернется от нее. И еще она надеялась, а вдруг отец скажет, что она не виновата в произошедшем. Ведь он барон и как скажет, так и будет. И тогда никто не посмеет о ней плохого сказать. Замуж, конечно, не возьмут, только если вдовец какой, но хоть в спину плевать не будут. Может, еще все и образуется. Вот поэтому Дара и жила, веря в хорошее.

Ее побои, благодаря мазям, проходили, душевное состояние с помощью таблеток тоже возвращалось в норму. Пожилой доктор регулярно приезжал к ней, и даже казалось, что он относится к ней с сочувствием. Его внимание и забота были приятны. Только одно омрачало ее жизнь. Дара понимала, что эта ночь может повториться. И чем бледнее становились синяки на ее лице, тем грустнее становилась она. Пока она не придумала, как сбежать из этого дома, а время шло, и каждый раз при наступлении вечера она замирала от шагов около своей двери. Она ждала его. Того, кто разрушил ее жизнь.

Две недели для Германа пролетели незаметно. Он закрутился в череде событий. Как всегда его бизнес забирал время и силы. Но это была его жизнь, и она ему нравилась. Только вот в последние дни настроение сильно ухудшилось. На выкупленной под реконструкцию нефтеперерабатывающей базе, теперь уже принадлежащей ему, были обнаружены наркотики. Откуда ноги растут, Гер знал. Только это же не объяснишь правоохранительным органам, которые их там нашли по заявлению бдительных граждан. Зато Герман оценил месть цыганского борона за избитых людей и потерю вокзала, как точки сбыта наркотиков. Хоть Полонский и ждал ответного удара, но не думал, что он будет таким существенным. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы замять это дело. Естественно, пресса сразу подняла шум о проблеме распространения наркотиков в Подмосковье. База Полонского стала мелькать в строчках новостей, и Гер только и успевал отсчитывать купюры, затыкая рты журналистам и убирая из новостей репортажи о своем предприятии. Далее последовала его череда визитов к нужным людям с просьбами о том, чтобы это пришествие замяли. Естественно, таки вещи решались в обмен на услуги от него. И вот к концу недели, измотанный трудовыми буднями, Гер дал команду ехать в коттедж.

Ковало знал, зачем Гер едет туда.

— Гер, может, сегодня не стоит?

— Что не стоит? — раздраженно переспросил Герман, просматривая новости в телефоне.

— Срывать злость на девчонке.

— Будет хорошо себя вести — я тоже буду сама кротость, — ехидно бросил Гер.

— Она не виновата в том, что делает ее отец.

— Да что ты говоришь? Может, она и не виновата. А барон? Он что, даун? Его дочь у меня, а он мне такую свинью подложил. И на что он надеялся? Знаешь, если ему плевать на свою дочь, то мне и подавно.

Ковало понимал, что этот разговор бесполезен. Гер был заведен и в целом прав. Ковало и сам не ожидал, что барон решится на такое. Неужели ему не жалко дочки? Барон должен же понимать, что с ней будет после того, что он сделал.

Все это время Дара жила в ожидании Полонского. Хотя тяжело жить и ждать беды, и она старалась не давать себе думать о плохом. Дневные прогулки отвлекали, а потом можно было заполнить тишину комнаты звуками телевизора. Вечерами же, чтобы отвлечься, Дара продолжала мастерить фигурки из листков бумаги. Первые, сделанные ею, были безвозвратно испорчены и выкинуты в мусорное ведро, как, впрочем, и ее жизнь. Но она не стала унывать и, сидя на ковре, опять складывала из вырванных страниц журнала новые оригами. Когда-то давно, в детстве, ее этому научил старый цыган. Он давно уже умер, но она запомнила то, как ей нравилось мастерить из бумаги лягушат и аистов. Или сделать пароходик с трубами и пустить его в лужу. Теперь эти воспоминания счастливого детства давали ей возможность сохранять мир в душе. Постепенно ее коллекция поделок пополнилась и разнообразилась. Она вспоминала все, чему ее учил цыган, и даже пробовала придумать новых зверушек, складывая их из бумаги, И если ей это не удавалось, она не расстраивалась, а бралась заново, вырывая новый листок.

Когда дверь в комнату распахнулась, Дара вздрогнула и обернулась. Она даже не испугалась, увидев его, просто продолжала сидеть на ковре со смятым листком бумаги и смотреть на Гера.

— Что, детка, соскучилась по мне? — Гер прошел по комнате и остановился напротив нее, — Пойдем, займемся более интересным делом.

Он протянул ей руку. Дара отшатнулась и стала отползать от него.

— Давай в этот раз по-хорошему. Теперь тебе терять уже нечего, поэтому не вижу смысл ломаться. Пойдем.

Гер, подойдя к девушке, попытался поднять ее с ковра. Только вот слова о том, что теперь ей нечего терять, так больно резанули, что Дара, уже не сдерживая ненависть к этому человеку, стала яростно вырываться.

Гер пытался держать себя в руках. Он дал себе слово, что больше не будет так себя вести. Но девчонка не оставляла ему шансов. Когда ее ноготочки прошлись по его щеке, его сдержанность затрещала по швам. Звонкая пощечина окончательно смела в нем все грани разумного. Он никогда не позволял женщинам так с собой обращаться. Гер с размаху ударил девушку по лицу и, пока она приходила в себя, стал срывать с нее одежду. Видно, его удар был сильный. Только когда он ее полностью раздел, цыганка пришла в себя и опять стала яростно сопротивляться. Но сейчас Гера уже ничего не сдерживало. Он видел под собой ее тело, оно было красиво, и он чувствовал животный инстинкт обладания. Несколько ударов по лицу сломили ее сопротивление, и Гер, чувствуя, что она обмякла, развел ей ноги. Он брал ее жадно, грубо, с такой страстью, как, наверное, в древности победители брали своих пленниц, захваченных в битве. Она была его трофеем, его призом, его добычей. Такая гремучая смесь порождала в нем низменные инстинкты и затмевала разум. Он вообще не понимал, почему рядом с этой девчонкой с ним такое творилось. Он буквально превращался в монстра и уже не мог контролировать себя.