Удерживая ее голову и не давая ей отстраниться, Гер излился ей в рот.

Дара пыталась вырываться, но Гер держал ее, а кончив, оттолкнул. Она почувствовала, что ее просто использовали, а потом выкинули. Так мерзко ей еще никогда не было.

Гер дотянулся до салфеток и, протерев себя, стал оправлять одежду. Затем встал и подошел к так и сидящей на полу девушке. Он рывком поднял ее вверх и, приподняв ей пальцами подбородок, произнес:

— Ты прекрасна с мой спермой на губах. Я смотрю, тебе понравился процесс, — Гер знал, что хочет сделать ей больно. Он не хотел показать, что был так уязвим.

Дара ненавидела его за эти слова, за его действия, за то, что он опять растоптал ее. Сейчас она была так открыта с ним, она была искренна и, несмотря на прошлое, в момент этой близости она хотела дать ему любовь. Но Гер все перечеркнул. Подняв глаза и смотря в глаза тигра, она произнесла:

— Я думала о другом, когда делала это.

Глаза Гера потемнели, и Дара увидала в них свою смерть.

Гер ощущал, как ее слова перекрыли в его легких кислород. Другой… конечно, это же тот цыган, с которым она так страстно целовалась. Значит, все, что было сейчас, было ложью. Все было ложью. Ее ласки, прикосновения, легкие касания и искренность в ее взгляде. Все это ложь.

Гер чувствовал, что его окатили ушатом холодной воды.

Он отступил на полшага назад, а потом с размаху ударил Дару по лицу.

Она отлетела к стене. Гер больше не смотрел на нее. Он, повернувшись, вышел из комнаты.

Дара поднесла руку к лицу и почувствовала на ней кровь. Она капала из носа.

В комнату зашли два человека Германа с одинаковыми лицами и в одинаковых строгих черных костюмах.

— Пойдем, — сказал один из них. — Полонский приказал тебя в коттедж отвезти.

Услышав это, Дара даже обрадовалась: она хотела вернуться в коттедж. Внутренняя усталость от всего произошедшего охватывала ее, и постепенно оставалось лишь одно желание — остаться одной и заснуть.

Проходя мимо своих конвоиров, Дара увидела, что один из них протягивает ей платок.

— Держи… у тебя кровь идет…

Даре даже послышалось смущение в его голосе. Она взяла платок и приложила его к носу. Так они и дошли до машин, пройдя по коридорам клуба и выйдя на улицу.

Было уже заполночь, и на улице сильно похолодало. Дара обхватила себя рукой и повела плечами, чувствуя, как холодный воздух проникает под тонкую ткань блузки. Рядом идущий охранник снял с себя пиджак и накинул ей на плечи. Она растерялась от такого жеста. Он лишь, видя ее растерянность, сказал:

— Ты хорошо пела.

— Спасибо… — ответила Дара, то ли за пиджак, согревающий ее, то ли за похвалу ее таланта, и плотнее запахнула на себе пиджак.

Большой тонированный джип медленно продвигался в Московских пробках. Если бы не кондиционер в салоне, Герман не выдержал бы эту пытку. Расплавленный воздух улицы, перемешанный с пылью и пропитанный гарью выхлопов автомобилей, просачивался в салон даже сквозь плотно закрытые окна. Или Герману казалось, что так тяжело дышать, или это постоянные мысли о цыганке не давали ему вздохнуть полной грудью. Он никогда не думал, что его можно задеть, больно задеть словом. Прожив достаточно и пройдя огонь, воду и медные трубы, он настолько очерствел душой, что слова давно его не ранили. Но она смогла сделать больно, больно настолько… Он и не ожидал, что боль от сказанного слова может быть сильнее физической боли.

"Я думала о другом, когда делала это", — пульсировало в его мозгу, и эти слова он не мог изгнать оттуда. Дара смогла задеть его за живое, да так, что даже сейчас, перед встречей с бароном, его мысли были о ней. За эти слова он ненавидел ее и хотел убить. Как в тот момент он сдержался, Гер и сам не понимал. Только чудо спасло цыганку от того, что он не убил ее. И сейчас Гер был рад, что ее нет поблизости, так как заглушить боль от этих слов он мог только ее кровью. Почему эти слова задели его, почему у него было ощущение, что она, говоря их, будто ножом вспарывала его сердце? Может потому, что в момент близости между ними происходило большее, чем физический акт. Гер чувствовал, что в тот момент он позволил себе открыться — и вот результат. Он знал, что нельзя обнажать свои чувства — за это приходит расплата, и он получил ее сполна. Как юнец теперь сидит с вывернутой наружу душой и пытается стать прежним, доказывая себе, что ему все безразлично. Но только это не так. Ему не были безразличны ее слова, и в глубине души он так хотел, чтобы она сказала, что думала только о нем… Хотя зачем ему все это?

— Гер… — Ковало понимал, что его пятиминутный монолог прошел впустую. Гер хоть и был в машине рядом с ним, явно мысленно отсутствовал. Видя, что Герман очнулся, Ковало решил кратко повторить уже сказанное им ранее:

— У нас серьезные проблемы с потерей машины с оружием. Африканский князек рвет и мечет, обвиняет нас в срыве поставки, нарушении договоренности и во всех смертных грехах вместе взятых. Да его и можно понять — он там банановую революцию запланировал, а мы его подвели. Он теперь и слышать ничего не хочет, говорит, что выслал людей с нами разобраться… Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. За такое кидалово, как вышло с этим африканцем, заживо в сере растворяют… Охрану усиль и сам в бронике ходи. Эти папуасы — дикие люди. Не знаю, кого он на нас послал, но, чувствую, без перестрелки здесь не обойтись.

— Сам тоже в бронике ходи, — Ковало знал, что Герман не наденет бронежилет, но все равно сказал это. — Может, сейчас переговоры с бароном помогут. Все-таки у нас его дочь, неужели она важнее машины с оружием… хотя там на два ляма зелени… хотя как поет цыганка — и двух лямов не жалко.