— Я приехал забрать то, что ты украла, — холодно произнес Полонский, — цыганка-воровка, как все прозаично. Кстати, я не проверял, может, ты еще и по карман полазила: деньги, часы, украшения. Что ты привыкла воровать? Мне сказать, чтобы тебя обыскали, или сама все отдашь?

Слова, как пощечины, хлестали по щекам. Было безумно больно и обидно, тем более Гер все это произносил четко и громко, и парни в черных костюмах слышали это. Даре хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Хотя она знала, что все не так. Она не воровка, она забрала то, что украли для Полонского, то, что принадлежит ее отцу. И она никогда не воровала, хотя знала, что такое мнение о цыганах у всех. Только сейчас ей не было дела до мнения всех. Ей было важно его мнение, и она понимала, как больно его слышать.

— Я забрала то, что принадлежит моему отцу, — она постаралась, чтобы ее голос не дрогнул. — Эти бумаги — его. Больше ничего у тебя я не брала.

— Прекрасно, что ты при всех созналась в воровстве. Знаешь, вообще-то неважно, для чего человек ворует. Ты обычная воровка, лживая и продажная. И к тому же интриганка, впутала в свой побег Леру. Кстати, твоя вчерашняя комедия по моему соблазнению мне понравилась. В целом актриса из тебя никудышная, но обслужила ты меня неплохо…

— Замолчи, — Дара чувствовала, как горят щеки. Как же можно говорить это при всех? Она этого не понимала.

— Почему я должен молчать? Ты легла под меня, чтобы своровать эти бумаги. Знаешь, я привык называть вещи своими именами.

Дара понимала, что он прав. Да, все именно так и было, да только не так. Только сейчас было так больно слышать все это, и еще вспоминать эту ночь. И больно понимать, что она не лгала Геру, чувствуя его в себе. Неужели в этот момент можно лгать? Неужели он не чувствовал то же? Как же хотелось закричать. Но она лишь произнесла:

— Эти бумаги моего отца. Я хочу вернуть их ему.

— Глупая, — Гер все это время сдерживал себя. Хотя нет, в словах он выплескивал свою боль, стараясь сильнее задеть ее. Он видел, как ей тяжело все это слышать при всех. И он пользовался этим, нанося удар за ударом. Но сейчас предел был достигнут. — Твой отец отказался от тебя. Ты для него никто. Он выкинул тебя из своей жизни.

— Ты все врешь.

— Вру… знаешь, за слова нужно отвечать. Я привык отвечать за свои слова, а ты ответишь за свои, обвинив меня во лжи. — Гер перевел дыхание и сухо сказал: — Документы у нее отберите и в машину ее.

После этого Полонский развернулся и пошел к открытым дверям своего джипа. Сев на заднее сиденье, он закрыл дверь. Ковало, все это время молча стоявший рядом с ним, сел в джип с другой стороны.

Дару поволокли к другому джипу и пихнули на заднее сиденье. С двух сторон от нее сели два охранника.

Гер сухо велел водителю, чтобы тот ехал к коттеджу барона. Водитель знал адрес и поэтому без вопросов включил зажигание и съехал с обочины. За ними последовали остальные машины сопровождения.

Ковало понял, куда они едут. Он передал Геру отобранные у цыганки документы. Тот, быстро перелистав их, закрыл папку.

— Мы едем к цыганам? — Ковало попытался начать разговор с наводящих вопросов, но, увидев взгляд Полонского, спросил: — Ты ее отцу везешь?

— Да.

— Но отец от нее отказался…

— Удочерить хочешь? — попытка найти сигареты так и не увенчалась успехом. Ковало протянул ему пачку сигарет, которые он искал по карманам.

— Жалко ее, — Ковало смотрел, как Гер нервно втянул в себя дым.

— Лживая воровка, что жалеть-то?

Ковало знал, что в таком состоянии с Гером говорить бесполезно. Хотя он тоже не понимал цыганку. Вроде гордая, столько сопротивлялась Геру, а ради этих документов отдалась ему. Для него все это было слишком сложно, только видя глаза девчонки, он чувствовал, что все не так, как говорит Гер. Но он не в силах был что-либо изменить.

Всю дорогу Дара сидела, сжавшись и чувствуя, что ее потряхивает от разговора с Гером. Она знала, что он прав. Все его обвинения были правдой, да только все было не так. Но разве можно это объяснить? Он считает ее воровкой, но даже не это страшно. Он считает, что этой ночью она отдалась ему ради этих бумаг. Да, он прав, ради них. Но потом… Дара поняла, что нужно сказать ему, что она не продажна. Она делала все ради земель их предков. И, конечно, он может осуждать ее. Но он должен знать, что этой ночью она не лгала ему, обнимая его. Она не продавала свои ласки, она их дарила. Это важно для нее, важно, чтобы он знал, что он первый и единственный, кому она дарила себя, всю, без остатка…

Взгляну в окно, Дара увидела знакомое поле, по которому всегда скакала на коне, и поняла, что они едут к ней домой. Радость от возврата домой сменилась отчаяньем. Гер везет ее к отцу, и он не выслушал ее, даже не дал ей возможность сказать, объяснить…

— Мне нужно поговорить с Гером… с Полонским, — она повернулась к охраннику, сидящему рядом с ней, — пожалуйста, позвоните ему. Скажите, что я хочу поговорить.

— Сиди тихо и не рыпайся.

Злой голос громилы вверг ее в состояние шока. Дара поняла, что все бесполезно, он не позвонит Геру, у нее нет шансов объяснить ему, что она не лгала.