Тося схватил закоротку, где концы с изоляцией, дернул на себя. Электровоз проходил самую середину кривой, его резко качнуло. У Тоси соскользнули пальцы с изоляции…

…В единственный теперь и в последний миг в его жизни ему показалось, что у него в руках сосновые стружки и он не может их удержать в сразу онемевших пальцах. И стружки, как рассыпанные из больших часов пружины, медленно, беззвучно падают куда-то вниз.

Скудатин опустил пантограф, но опоздал.

Он все услышал, что произошло в коридоре перед высоковольтной камерой, в которой он перед рейсом поставил закоротку — «крокодила».

Была тишина.

Поезд стоял в лесу. Шумел ветер в соснах, и негромко текла по земле оттаявшая к утру под снегом вода. В глубине леса свернулся, застыл холодный туман, и лес стоял настороженный, неприветливый.

Скудатин смотрел на поезд, на открытую дверь электровоза, из которой он только что спустился по ступенькам на песчаную насыпь и где у высоковольтной камеры в коридоре лежал погибший Тося Вандышев.

Скудатин побежал, глубоко проваливаясь в талом снегу. Он тяжело дышал, захлебывался в собственном дыхании. Внутри у него все дрожало до самых ребер. Скорее прочь от этого места, от этой машины, от всего, что случилось! Он бежал, разбрызгивая воду, напролом через кусты в лес. Он видел, как он держит в руках голову Тоси и как потом опускает ее снова на пол. Как пытался сделать искусственное дыхание, а под ногами катались погнутые шурупы и все время валилась на Скудатина, мешала ему оторванная Тосей защитная сетка.

Теперь он убегал от мертвого Тоси. Не видеть! Только не видеть!.. Бежать! Прочь от электровоза.

Ветви кустов жестко и больно царапали руки, лицо. Снег сразу же набивался в ботинки. Скудатин потерял шапку и не помнил где — в электровозе, когда делал искусственное дыхание Тосе, или в кустах. Ломился вперед, не оглядываясь и не останавливаясь. Он перестал владеть собой.

Поезд стоял.

Он будто сделался частью леса, частью тишины. Птицы разгуливали по платформам, разглядывали бревна, как живые деревья. От еще горячих двигателей распространялось медленное тепло. Ветер шевелил раскрытой дверцей электровоза, как он шевелил вершинами сосен. В кабине прекратила движение меловая лента, на которой был наколот последний пройденный электровозом километр. Подрагивал от ветра переброшенный через светозащитный пластик согнутый пополам маршрутный лист.

Свалился намерзший за время пути на поезде лед. Мягко погружались в песок тяжелые промасленные капли с букс и осей, с металлических захватов автосцепки.

Сзади поезда томительно одиноко светился красный огонь светофора, показывая, что на перегоне находится состав. Что он, как часть леса, что он неподвижен. Красным светился и контактный провод, по которому будто растекся этот красный огонь светофора.

Заговорило радио. Громко в пустой кабине. Скудатин бросил трубку, и она свободно висела на шнуре, покачиваясь от ветра и изредка стукаясь о стену кабины.

— Машинист поезда пятьсот двадцать пять! Почему занимаете блок-участок? — Голос был нетерпеливым, требовательным. — Машинист! В чем дело? Отвечайте!

Человек, который мог ответить, продолжал ломиться сквозь кусты, сам не зная, куда и зачем.

Электровоз медленно двигался сквозь светофоры. Его никто нигде не задерживал. Равномерно и глухо катились колеса по рельсам, входили в стрелочные переводы и пересечения. Дежурные сигналисты и постовые стрелочники знали о нем, снимали фуражки и долго еще смотрели ему вслед. Электровоз двигался один, без состава. Он возвращался в Москву. Его поручни были обмотаны черной траурной лентой. Впереди были уложены свежие сосновые ветки с того самого места, откуда электровоз начал свой путь.

Люди на пригородных станциях смотрели на него и невольно замолкали.

На следующий день фотография этого электровоза появилась в газетах.

Тосю Вандышева хоронили вечером. Стояли училище и средняя школа, в которой он до этого учился. Школьники и ребята из училища в одном строю, в депо, где бесперебойно, днем и ночью, двигаются, работают локомотивы, где горят лунно-белые и зеленые огни, от которых уходят потом вдаль поезда.

Галина Степановна была одна. Теперь она должна убедить себя, что Тоси больше нет. Он погиб. Умер. Она не уберегла, не сохранила Тосю. Так обошлась судьба. Тося погиб, уже определив цель и смысл жизни. Он был ее старшим сыном. Ушел из дому под утро. Юный и взрослый.

Когда она вышла на кухню, он уже завтракал. Сидел в майке. Держал стакан с чаем. Обхватил его двумя руками, как будто согревал руки. Или просто задумался. Увидел ее, улыбнулся. Она села напротив, чтобы побыть с ним хотя бы несколько минут. Всегда так делала, когда он собирался в депо.

Она очень дорожила этими несколькими минутами. Ее жизнь иногда складывалась из этих нескольких минут в день. Видела сына, могла побыть с ним, поговорить. У Тоси шла активная жизнь, в которой матери уже трудно было отыскать место для себя. Она не винила Тосю, она понимала, что жизнь требовательна и должна быть такой. Это была молодость, когда ты способен и должен сделать многое.

Разговоры по телефону, быстрые, в несколько слов, во время перемены или производственного перерыва: «Мама, я сегодня буду поздно: комитет комсомола», «Мама, задерживаюсь — обсуждаем работу базового предприятия», «Заскочу домой на минутку — я дневальный по училищу», «Мама, секция слесарных профессий. Не жди», «Ты знаешь, в училище вспыхнула эпидемия краснухи. Врач спрашивает, я болел краснухой?», «У нас вечером волейбол», «Помнишь, я тебе говорил о новом фрезерном станке? Ломаются фрезы. Будем отлаживать», «Факультативные занятия английским».