И именно поэтому я здесь. Потому что Оливии нужно быть здесь. А мне нужна Оливия вне зависимости от места, где я смогу с ней быть.

Без какого-либо энтузиазма, я принимаюсь распаковывать коробки в надежде, что к тому времени, как всё разберу, я придумаю, что сказать ей.

Но я в курсе, что это не так просто. Когда выбираешь полнейшее одиночество вместо девушки, которую любишь — да, любишь, — у тебя не получится просто пойти, постучаться к ней в дверь и сказать, что ты хочешь её вернуть. Тебе понадобятся цветы, публичные извинения или…

— Мне нравится, как ты тут всё устроил.

Сердце падает на пол вместе с кружкой, которую я только начал разворачивать.

Оливия.

Я закрываю глаза и сглатываю. Приказываю себе развернуться и встретиться с ней лицом к лицу, но, кажется, у меня отнялась способность двигаться.

— Тебе нужно закрывать двери, — говорит она. По тому, откуда звучит её голос, могу предположить, что она подошла ближе. — Здесь опасный район.

Где-то на задворках моего сознания начинают звенеть тревожные колокольчики от её чересчур небрежного тона. По моему мнению, лучшим сценарием было бы то, как она бросится ко мне в объятья. И мне казалось, что худший сценарий развернётся, если она отвесит мне пощёчину. Но я ошибался. Вот сценарий, хуже которого не бывает. Вот этот безразличный, как-будто-разговариваешь-с-незнакомцем тон гораздо хуже.

Удавка сжимается вокруг сердца. Слишком поздно.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

На ней всё ещё, как я догадываюсь, рабочая одежда. Чёрные брюки, незатейливые шпильки и кардиган. Розовый.

— Оливия…

Чёрт. Дерьмо. Какой скрипучий у меня голос.

Но она не замечает этого, либо не переживает, что я едва говорю. Ей, кажется, невдомёк, что у меня буквально трясутся руки от необходимости обнять её, а горло болит от нужды сказать ей «прости».

И что я люблю её.

Но из моего рта не вырывается ни слова. Я слишком боюсь напортачить. Слишком боюсь услышать от неё то, что уже и сам знаю: я не достоин её.

Она наконец встречается со мной глазами, и у меня сердце проваливается от пустоты в них.

Ни радости, ни гнева. Даже боли нет. Её глаза пусты, и так не похожи на те выразительные зелёные глаза, что я вижу во сне каждую ночь.

— Так в чём план? — спрашивает она, передёргивая плечами и слабо улыбаясь. — Ты собирался просто переехать в квартиру по соседству, как самый жуткий из сталкеров, тайком расспрашивать про меня у соседей, а потом что?

Я не знаю.

Мне тебя не хватает.

Я люблю тебя.

Прошу, ответь мне взаимностью.

— Привет, — говорю я.

О Божечки, Лэнгдон.

У неё взлетают брови.

— Привет?

Я засовываю руки в задние карманы, чтобы удержаться и не потянуться к ней.

— Сюрприз? — произношу я вместо этого.

На сей раз она прищуривается.

Ладно, всё явно происходит не так, как я надеялся.

— Я собирался сделать какой-нибудь широкий жест, — говорю я в спешке. — Пока ещё не придумал какой. Может быть, заглянул бы к тебе в офис, чтобы спеть серенаду, хоть я и не умею петь. Думал даже нарядиться Эндрю Джексоном, но только из-за того, что Итан предложил костюм, и…

Она вскидывает руку.

— Подожди. Просто притормози и отмотай назад. Итан? Вот как ты меня нашёл?

— Мой отец знает его отца…

— Ну конечно, знает. Хреновы богачи, — бормочет она.

— …и я слышал, что ты работаешь на Мистера Прайса.

— У тебя есть мой номер! — вскрикивает она, и всякое подобие спокойствия и равнодушия Оливии исчезает. Она в бешенстве.

И её гневная тирада ещё не закончилась.

— У тебя есть номер моего телефона и адрес электронной почты, и ты уже продемонстрировал отменное мастерство в сталкеринге людей по социальным сетям! Нашёл бы меня так!

— Знаю, — отвечаю ей. — Просто я…

— Шесть недель, Пол. Прошло шесть недель с тех пор, как ты дал мне уйти из твоей жизни. Нет, вытолкнул меня из неё. Первые две недели я провела в злости и неверии, совершенно уверенная, что ты позвонишь и извинишься. Потом до меня дошло, что ты так и не позвонил, поэтому третью и четвёртую я провела в слезах. А в следующую неделю меня поглотила ярость, ведь ты предпочёл любви уединение и полное одиночество.

— А эта? — заставляю себя спросить.

Её голос чуть ломается, и я не могу сдержаться, чтобы не потянуться к ней, но она отстраняется. Это непринятие, пусть и ожидаемое, обжигает меня.

Она задирает подбородок, и, несмотря на сердце, ухнувшее в пятки от презрения, написанного на её лице, мне хочется зааплодировать. Она уже не сломленная, испытывающая ненависть к себе девушка, заявившаяся ко мне домой почти шесть месяцев назад. Она потрясающая, гордая женщина, знающая, чего хочет и, что более важно, чего заслуживает.