— Тайки, бежим! — взвизгнула Минако, дёргая его за руку.

Но он продолжал стоять, словно каменное изваяние, не отводя взгляда от моих зрачков тихо шепча: Abyssus abyssum invocat in voce cataracrum tuarum. Abyssus abyssum invocat in voce cataracrum tuarum. Abyssus abyssum invocat in voce cataracrum tuarum. Abyssus abyssum invocat in voce cataracrum tuarum. Abyssus abyssum invocat in voce cataracrum tuarum. **

Воздух между нами можно было резать ножом. Мы стояли и пожирали друг друга, прожигая взглядами, протыкая, кромсая, выворачивая… Напряжение было таким сильным, что моё тело тряслось как в лихорадке. Озеро, дождь, разбегающиеся студенты поплыли в моём сознании. Мой дух разрастался внутри, заполняя пустоту вокруг. Я плескалась в ярком сияющем свете своей силы. Свет усилился, и я поплыла по нему, а краски и звуки мира померкли. На мои глаза опустилась тёмная пелена.

Пробираться по скользкой дороге к бревенчатому дому, стоящему на отшибе деревни близ замка Джубан было делом непростым. Мои ноги то и дело увязали в грязной глинистой жиже, но это не остановило меня. Уверенная в том, что я скоро доберусь до цели, я прокладывала себе путь, стараясь не останавливаться.

Без стука я отворила деревянную дверь и вошла в дом. Меня окружил слабый желтоватый свет, исходящий от очага, в котором горели берёзовые поленья и небольших сальных коптилок по углам. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я заметила двух девочек девяти и семи лет. Они сидели у очага, прижимаясь друг другу и с испугом поглядывая на небольшую грубо сколоченную кровать, на которой лежала бледная молодая женщина с каштановыми волосами.

— Госпожа Миа… — воскликнула старшая девочка. — Хвала Всевышнему, вы здесь!

Она подскочила со своего места и бросилась ко мне, протягивая в мольбе руки.

— Мама умирает! Спасите её, госпожа Миа! Умоляю! — заплакала она, закрывая ладонями своё бледное личико.

— Я сделаю всё, что в моих силах, Алида. — ответила я, гладя её по черноволосой головке.

Доминиканец тоже был здесь. Он стоял рядом с кроватью и шептал молитвы.

“С приходом этого монаха все изменилось…”, — подумала я, вглядываясь в его широкоплечую фигуру.

Я помыла руки в небольшом тазу и попросила Алиду вскипятить воды в котелке. Очнувшись от сковывающего её страха за мать, она поспешила выполнить мою просьбу.

— Я отпустил ей грехи и прочитал отходную молитву. Ей недолго осталось… — ответил отец Тэон, глядя на меня сверху вниз своими чёрными безднами.

В жёлтом свете черты его лица выглядели мягче, чем обычно, но глаза смотрели по обыкновению колко и недружелюбно. Эта дистанция, что образовалась между нами в первые минуты знакомства, до сих пор не сократилась. Со мной он держался почтительно, но отстранённо и холодно, как будто я была существом низшего сорта.

— Это мы ещё посмотрим, — ответила я с вызовом, подходя к кровати моей дорогой подруги Комы.

— Если вы разбираетесь в медицине, как меня уверил Магистр, то можете убедиться в этом сами. Уже ничего нельзя сделать, — едко сказал монах, буравя меня снисходительным взглядом.

Я не ответила ему, а лишь встревожено посмотрела на бледное лицо молодой женщины и поняла, что доминиканец отчасти был прав. Дела Комы и в самом деле были плохи. Дыхание было слабым, пульс сильно учащён, а тело сильно отекло. Она тихонько стонала, а на лице не было ни кровинки. Я посмотрела на Кому Внутренним Взором и поняла причину. Это были её третьи роды, и казалось, ничего не предвещало беды, поскольку предыдущие проходили довольно легко. Она промучилась уже целые сутки, а весть о том, что что-то не так я получила только сегодня, когда крестьяне попросили отца Тэона прочитать отходную молитву над умирающей. Я давно предлагала Коме перебраться в замок, и стать моей компаньонкой, но она наотрез отказывалась, предпочитая полуотшельническую жизнь на краю деревни. И вот к чему это привело. Никто из соседей не пришёл на помощь женщине, которую все откровенно побаивались и недолюбливали из-за её необыкновенной силы равной мужчине и свободного образа жизни.

Я тяжело вздохнула и достала из небольшой сумки, привязанной к поясу, пучок мелких жёлтых цветов с красными прожилками и высушенные листья, положила их в ступку и начала толочь. Затем высыпала порошок в чашку с красным вином и поднесла к губам Комы.

— Чем вы её поите? — поинтересовался отец Тэон.

— Это белена и еще кое-какие травы. Кома ослабла. Напиток снимет боль и поможет младенцу появиться на свет…

— Зря стараетесь. Это не поможет. Я видел много таких, как она. Лучше дайте ей спокойно предстать перед Создателем, искупив свой грех.

— Грех? — удивилась я. — О чём вы, отец Тэон?

— Эта женщина занималась прелюбодеянием, будучи незамужней, и теперь Господь наказал её.

— В её судьбе нет ничего греховного. Муж Комы — один из знатных лордов, расторгнул брак, чтобы жениться на более выгодной партии, заточив её в монастырь, откуда она сбежала. Её семья отказалась принять Кому назад. В замке Джубан она нашла прибежище. Я научила её читать, писать и разбираться в травах, мой отец обучил её владением мечом и луком, чтобы она смогла защищать себя. И могу вас заверить, она владеет ими не хуже мужчины. Что с того, что она решила изменить свою судьбу? Да, она порой предаётся страстям, но кто не без греха?

Отец Тэон поморщился, как будто он съел нечто кислое.

— Вот что бывает, когда женщина забывает о своём истинном предназначении. Супруг посвятил её Господу, чтобы она жила жизнью праведницы, но вместо этого, поддавшись искушению, она зажила жизнью блудницы.

— Так вы считаете, что женщина от рождения ниже мужчины?

— Естественно, — ответил отец Тэон, и в его голосе послышались авторитетные нотки.

— Почему? — просто спросила я, глядя на него в упор.

Доминиканец улыбнулся и посмотрел на меня глазами хищника, загнавшего свою жертву.