Двигаясь мимо ямы для костра, я остановилась. Рядом с ямой валялся маленький кусочек дерева, с которым Кейд возился вчера вечером. Сегодня я не обратила на него внимания, но сейчас подняла и провела пальцами. Горный лев. Он вырезал величественную морду льва, которого мы встретили с ним на горе.

— Передай ему, что я напишу ему письмо и все объясню. Пожалуйста, передай ему.

— Катрина, дорогая, не делай глупостей. Ты подписала контракт, который не имеешь права разглашать или окажешься за решеткой. А теперь будь хорошей девочкой и садись в машину.

— Ты ведь не покажешь ему мои фотографии, правда? Прошу тебя.

Она отрицательно покачала головой.

— До тех пор, пока ты будешь соблюдать свою часть сделки. Я тоже буду соблюдать свою.

— Я выполню свою часть контракта.

— Тогда он никогда их не увидит. — Она улыбнулась мне вежливой, холодной улыбкой. — Прощай, Катрина.

34

Кейд

Я быстро ехал на мерседесе по извилистым горным дорогам. Через пару часов стемнеет, мне даже думать не хотелось о матери, как она будет добираться назад, когда стемнеет, но я отчаянно хотел побыстрее вернуться в хижину совсем по другой причине.

Что-то было не так. Я чувствовал это нутром. С Катриной что-то происходило. Как только появилась мама, я почувствовал перемену в ней. Она словно закрылась. Может я себя накручивал зря, она стеснялась, что моя мать застала ее голой, но мне хотелось, чтобы моя мать не появлялась рядом с хижиной.

Зачем она приехала спустя два года, для меня это было загадкой.

Я выключил двигатель и фары, схватил с пассажирского сиденья лекарство для нее и выпрыгнул из машины. Быстро шагая по снегу к хижине.

Но я уже понял.

Прежде чем открыть дверь, я понял, что Катрины там нет. Не знаю, как я это понял, понял и все. Хижина казалась пустой без нее. Я толкнул дверь, мама сидела на стуле, поджидая меня.

— Привет, дорогой, — тихо произнесла она.

— Где Катрина? — Потребовал я ответа с порога.

Она пожала плечами.

— Ей пришлось уйти.

— Пришлось уйти? — Повторил я недоверчиво. — Пешком?

Моя мать рассмеялась, но смех был вынужденным, искусственным.

— Не говори глупостей. Конечно, нет. Роберт приехал и забрал ее.

Я хмуро смотрел на нее, а в голове закрутились мысли.

— Роберт, твой водитель?

— Да.

У меня лицо превратилось в камень, секунду мы оба молчали, уставившись друг на друга. Потом она произнесла:

— Я твоя мать, ужасно скучаю по тебе, Кейд, дорогой. Неужели это так плохо? От этого я что похожа на монстра? Конечно, нет.

У нее не было мигрени. Меня просто искусно выставили вон. Я закрыл дверь и вошел в комнату.

— Мама, лучше расскажи мне всю правду. Начни с самого начала и не упусти ни одной детали.

Голос был таким жестким и холодным, что я заметил, как она вздрогнула.

35

Линн

Я смотрела на своего сына. Ребенка, которого я выносила. Моего мальчика. Моего любимого ребенка. Всю свою жизнь я незаметно манипулировала всей семьей, заставляя их делать то, что хотела. У меня мигрень, слезы и они готовы были выполнить все, я обладала реальной властью за троном.

Но теперь что-то изменилось.

Он изменился.

Я просчиталась.

Она заставила, эта женщина, заставила его измениться. Даже невозможно себе такого представить, но он, действительно, влюбился в эту стриптизершу. Но его чувство, наверное, еще не окрепло, и путы, которые она обмотала вокруг его сердца, были еще молодыми и слабыми. Я смогу их разорвать. Смогу. Мне следует только правильно разыграть свои карты. Действовать очень осторожно.

Я сложила руки вместе. Его лицо ничего не выражало, глаза смотрели враждебно. Никогда не видела его таким, никогда не видела у него такой ледяной взгляд.

— Ты отсутствовал два года, Кейд. Два года. Что мне оставалось делать? Разрешить тебе провести весь свой остаток жизни здесь, на этой горе? Оглянись вокруг, Кейд. Разве так можно жить? Какой смысл в такой жизни? Все твои деньги покрываются пылью в банках. Я твоя мать. Проси меня о чем угодно, но я просто не могла позволить тебе жить в этой ужасной хижине дальше.

— Что ты сделала, мама?

— Я наняла ее.

Он прищурился.

— В качестве кого?

— Я наняла ее, чтобы она приехала к тебе и дала понять, что в жизни есть нечто большее, чем жить отшельником.