— Как ты только можешь такое говорить? И слово-то откапал какое... Лепишь.

Её колокольчики звенят слабенько, ладошки совсем безвольные — она их не отдёрнула и я их чуть сжимаю:

— Дашенька…

А она с обидой на меня кивает:

— Ты что?.. Ты мне не веришь? Да?

— Дашек, ну не обижайся.

А она отворачивается — ладошки по-прежнему у меня и согреваются. От обиды её крылышки ноздрей трепещут — я чуть заглядываю и мне видно, а она, всё ещё отвернувшись, продолжает меня отчитывать:

— Я как дура последняя, там всё выясняю.

Слёз в голосе прибавилось и голосок истончился. Ещё немножечко.

— Всех расспрашиваю, чтобы всё ему рассказать, а он... Лепишь...

Вот далось же ей это слово:

— Даня. Ляпнул сдуру. Прости.

Она всё-таки поворачивается и кивнув мне:

— Полгорода уже знает. — отворачивается. — На каждом углу говорят.

Мысленно я ей противоречу: «Прям уж и полгорода, не велики шишки, а вот пару подъездов рядом, вполне». — а вслух и гундяво:

— Ну ладно тебе Данечка, прости меня. Я исправлюсь.

Даша прикрывает глаза и пошмыгивая носом вздыхает. Приподнимает лицо вверх и промаргивая влагу, собирается с силами — характер. И выдержав паузу, наконец-то поворачивается.

— Дашунь, прости, я не хотел… Не проснулся...

Стрельнув в меня умилительно-осуждающим и влажным взглядом:

— Не хотел он... — машет высвобожденной ладошкой. — Ладно уж.

Но в её синеве не безоблачно. Мкхм — чуть-чуть ведь, не дожал.

— Просыпайся давай быстрей, фома неверующий.

Шмыгнув носом и приложив к нему пальчик, вздыхает и собирается с мыслями:

— Когда нашли их, то говорят что они там...

Ей неловко говорить о таких вещах и она, освободив и вторую руку, сжимает ладошки в кулачки:

— Ну... друг в дружке были... Голые все.

На этом она неулыбчиво замолкает и не разжимая рук, выжидательно смотрит на меня. А я лицом очень многозначителен:

— Дашенька… Голые, но почему сразу голубые-то… Свечку кто держал?

К моему удивлению она не возмущена, а вздохнув продолжает, будто бы думает вслух:

— Да я тоже сомневалась. Ты же их...

В этом месте она, чуть приподняв кулачок, усмехается и в её глазах прочитывается уважение, но это на мгновение и Даша опять возвращается в нервное настоящее:

— И я тебе как медик говорю, с их травмами…

Задумывается, склонив голову к плечу:

— Как у них так могло получиться?.. Ксюху пытала.

— Ну, если хочется, то и на потолке... — и тут же наталкиваюсь на её строгий и осуждающий взгляд. — А уж Ксения-то знает.

Моя ирония очевидна и Даша переключается на защиту:

— Да, вот.

Кивнув мне со значением, задумывается и с сомнением продолжает:

— Ой, Илюш, там… Умом можно тронуться. У Ксюхи там… десятая знакомая. И у той подружки… Ой, то ли муж, то ли они так, в гражданском браке, то ли… Вобщем спят вместе. Так он у неё полицейский, сержант.

Ненадолго уходит в себя и потом вновь:

— У Ксюхи ведь не понять, как сорока, прям… То ли он знал их, то ли тоже что-то с кредитом, то ли они ему должны были... Ой, ладно. Вобщем он где-то рядом был когда их нашли…

— На улице.

Мне всё понятно и я готов слушать дальше. Но Даша застывает. У неё, от вновь и моментально наступившего бессилия, от того, что никак не может со мной совладать, опускаются плечи:

— Изоев…

Да уж, держится на нервах и всё очень близко — сиюсекундная смена погоды. Тон в преддверии слёзного дождя и беззащитный взгляд:

— Я тебе целый час об этом говорю, а ты… Издеваешься.

— Дашек, ну подожди, ну чего ты сразу. — всеми фибрами лица стараюсь угадать. — На улице нашли?

Даша ладонями прихлопывает себя по коленкам и слёзно всхлипывает:

— Хы. — но это не то, нет. — Да ты что, Изоев, в самом деле издеваешься?!

Поднимает, повлажневшие глаза вверх, а потом снова на застывшего меня и укоризненно, и уже слёзно продолжает:

— Нет, это невыносимо. Ну почему же на улице-то? Я же тебе всё время говорю, целый час рассказываю, что их нашли в квартире… В их квартире, они же голые все были… — и удержав слёзы, опять всплёскивает руками. —Ну, что с тобой сегодня, прям как глупенький.