Шрифт:
«После появления первого опуса “Китайское” подумалось, если на представляемой линии расплывающихся и сливающихся точек, перебирая все возможные национальные типы (уподобленные, в нашем случае, точкам) в их восклицательно-динамическом объявлении, выявляющем некие глубинные магическо-мантрическо-заклинательные способы овладения миром и человеком, так вот, если мы прибавим несколько, 2—3, этих как бы точек, то мы уже зададим направление, модусы, необходимые и достаточные для различения степени разнообразия, так что любой перебор иных (просто даже бесчисленных) будет простым, хотя и честным, заполнением некой как бы уже очерченной и предпосланной таблицы как бы Менделеева» («Предуведомление к циклу “Русское”», 1997).
«Изучение признаков себя» оказывается симметричным «изучению признаков народа», потому что «я», стоящий на «народной точке зрения», обнаруживает точно такой же набор взаимоотрицающих признаков: «Вот ты одет. Все хорошо. Но голый / Так любопытно-нежно смотришь на себя / Почти что с дрожею иного пола/ Полженщиною смотришь на себя». Отсюда подобие безличного «я» и неопределенного «мы» – их объединяет равенство на почве безъязычия:
Но я вам говорю: скупой словарьПриличествует смертному народуИ всяку предстоятелю народнуПриличествует выжженный словарьПригов идет еще дальше:
«Человек воспитывается и проводится через ряд экспериментов и процедур так, что в результате он оказывается проекцией и даже реальной презентацией, и больше – воплощением планеты с ее членениями на страны, нации и государства, вплоть до таких мелких деталей, как отдельные дома. Так что внедрение простой иглы в точку за ухом может привести к погибели Франции, скажем, а то и целого Уральского региона и т.п. Продолжение проекта может привести к воспитанию человека, равномощного Вселенной, и способности через него внедряться в нее и управлять ею»
(«Иглоукалывание», 1997)Источник этого мотива обнаруживается гораздо раньше – в начале 1980-х. Например, в таком тексте:
Только поутру проснусьКак у правого коленаРим, Сорбонна и РавеннаА у левого – союзНу, конечно, не советскийДа и не антисоветскийДа и вовсе не союзА скорей из прочих странПрогрессивных или божьихТам Лаос или КамбоджаТам Ирак или ИранА подошвы щекотаяКто-то там из стран восточныхЧто-то вроде там КитаяШевелится, а вот ночьюУж и вовсе шевелитсяСтрашно даже и сказатьВавилонцы, ассирийцыЧто там? кто там? – твою мать!Тьму густую поднимаютИ куда-то там идутТо как будто пропадаютЧто-то под полом грызутШепот, ропот, писк сплошной(«Большое антропоморфное описание в 109 строк», 1982)Еще более комедийно воплощается советская или русская «равномощность Вселенной» в известном стихотворении из цикла «Искусство принадлежать народу» (1983):
Я выпью бразильского кофеГолландскую курицу съемИ вымоюсь польским шампунемИ стану интернацьоналИ выйду на улицы ПрагиИ в Тихий влечу океанИ братия станут все людиИ Господи-Боже, простиСудя по этими описаниям, «я» равное «народу» поглощает все, что претендует на роль «другого». Не только мое тело, но и «мой» язык в итоге состоят из множества заимствований, по сути дела, являясь макароническим текстом:
Любовь (пишу я по-французски)Обладает (пишу я опять по-французски)Свойствами (пишу я на латыни)И завершаю почему-то по-русски: Блядства(«Различное письмо», 1997)Дискредитация «вечности» и таких ее социальных эквивалентов, как «народ» и «нация», приводит Пригова к новой языковой концепции, которую он разрабатывает начиная с середины 1990-х годов, хотя ее истоки и обнаруживаются значительно раньше. Эта концепция выворачивает наизнанку изобретенную Достоевским на примере Пушкина «всемирную отзывчивость» русской души. У Достоевского «всемирная отзывчивость» свидетельствует о мессианской роли русского народа и представляет модель имперского превосходства, основанного на всепонимании, всепроникновении и всепоглощении «другого».
У Пригова как раз наоборот: во-первых, он в себе самом обнаруживает уже готовые черты, которые можно при желании определить как «другие», поэтому домом для его поэтического субъекта может оказаться и московский район Беляево, и Лондон, и Германия, а чужбиной – Россия. Во-вторых, ничего иного – т.е. своего – он в себе не находит; все «свое» оказывается либо всеобщим (т.е. банально-бессмысленным), либо «чужим» (т.е. цитатно-апроприированным). В стихах об этом, конечно, сказано лучше:
Заражен бациллой модернизмаЧтоб разрушить – я вокруг гляжуОт христьянства до социализмаЧтоб разрушить, все внутри ношуА пока ношу – то забываюЧто разрушить собственно хотелУж не разделяю наших тел —Все свое люблю и обожаюВ-третьих (хотя этот тезис может показаться противоречащим первым двум предыдущим), он неизменно демонстрирует сконструированный характер тех или иных образов «другого». Таким образом, именно конструкция «другого», то, как воображается «другое», и является единственным, более-менее осязаемым воплощением «своего» – именно эти конструкции Пригов исследует на протяжении всего своего творчества. Таким образом, в Пригове мы находим поразительно последовательного разрушителя эссенциалистских представлений об «этносах», «нациях», замкнутых «цивилизациях». Причем, конечно, он добивается этого эффекта, как всегда, предельно утрируя и доводя до саморазоблачительного абсурда именно те идеи, которые вызывают у него максимальное неприятие.