Все-таки Кот - человек.

***

Бегство по туннелям я почти не запомнил - только какие-то урывки; меня разобрала, наверное, уже самая настоящая истерика, я хохотал и не мог остановиться. Было дико больно, волокли меня как придётся, а я все хохотал... Помню слегка испуганный голос Каланчи - "тронулся он, что ли?" - и раздражённые интонации Кота, торопливо увещевающего: "Угомонись, Птаха, все хорошо, все кончилось, живой ты, живой, угомонись..."

***

В общем-то, падение с пятого этажа обошлось мне на удивление дёшево. Несколько сломанных рёбер, выбитое из сустава плечо, расквашенный нос и два потерянных зуба - вот, собственно, и все. Плечо местные умельцы вправили, ребра забинтовали, нос зажил сам.

Это была ерунда.

Дела банды пошли на лад - мы "застолбили" тот самый спорный квартал да плюс на радостях хапнули соседний, а с другой стороны на "северных", услышав о смерти Дракулы, навалилась ещё одна соперничающая группировка; деморализованные "северные" быстро и покорно потеснились.

Война закончилась.

Всё к лучшему.

Плохо было другое - я обнаружил, что оказывается, все-таки ожидал чего-то от своего успеха, какой-то... ну, другой реакции, что ли... Нет, не собирался я делаться героем... И все же... Нового витка неприятия, будто вернулся зачумлённым - не ожидал.

Объяснялось всё, наверное, просто - по их разумению, я не должен был остаться в живых, и логика тут пасовала перед иррациональным ощущением неправильности, да ещё бродили на задворках сознания ошмётки прежних подозрений.

Поначалу я был так бесхитростно, растительно счастлив, что выжил, что был готов любить на радостях всю банду скопом - наверное, потому-то и сумела обидеть, пробившись через потрескавшуюся защитную скорлупу, эта реакция отчуждения.

Да и не отношение беспокоило; скорее, то, что такие вещи меня ещё волнуют. Трудно жить в банде, если станешь ожидать от окружающих эмоций, которые тут не могут существовать в принципе.

А потом произошло событие, раз и навсегда избавившее меня от подобных переживаний.

О парламентёре, посаженном в котельную, за суетой последних дней забыли; кто-то из девчонок периодически таскал ему скромную пайку, и этим его общение с внешней средой и ограничивалось.

А потом о нем вспомнили.

И вывели на свет.

Парнишка, просидевший много суток в темноте, подслеповато щурился и лупал глазами.

По законам банды, поскольку назначенная встреча оказалась подляной, парламентёра отпускать было нельзя. Но так как расклады поменялись, Груздь предложил "северному" честный выбор: перекинуться к нам. Пожалуй, это было благородное предложение. Однако у боевика в банде осталась сестрёнка-заложница, и он отказался.

Вот я и узнал, как казнят у нас.

Казнили через повешение, только вешали не на верёвке, а на скрученном и намыленном вафельном полотенце. Периодически полотенце смачивали из шланга.

Парень задыхался несколько часов.

Через какое-то время после начала казни я подошел к Коту.

– Одолжи мне лучемёт, - сказал я.

– Зачем тебе?

– Очень нужно. Одолжи, пожалуйста.

Кот посмотрел на меня печально и сожалеюще.

– Закон есть закон, Птаха, - пероговорил он тихо.
– Даже такой.

И отвернулся.

Тогда я пошёл к Груздю.

Заговаривать первым с главарём банды мог только лейтенант, но мне сейчас было наплевать. Когда я подошёл, Груздь вопросительно поднял бровь.

– Ты ведь хотел оставить его, - сказал я.
– Ты ведь знаешь, что парень ни в чем не виноват.

– Ну и?
– недоуменно спросил главарь.

– Прикажи спустить его.

– И что?

– Я его зарежу, - честно признался я, - парень все равно будет мёртв. А меня можешь потом наказать, если хочешь.

Главарь поманил пальцем стоявших поблизости бойцов.

– Возьмите-ка его, - показал он на меня.
– Пусть посидит пока в котельной.

Когда мне уже закрутили руки, чтобы увести, Груздь бросил: