Наверное, это прозвучит парадоксально, но было особенно унизительным, вызывало острую, жгучую обиду то, что они умудряются причинять такие мучения, даже не прибегая к настоящей боли. К боли я уже как-то был готов... Но зуд, дикий зуд, резь в глазах и носоглотке, пылающая огнём кожа лица... Мерзкий комплект ощущений. Самой мучительной казалась невозможность потереть глаза руками. Умом я понимал, что это не так, что тереть глаза нельзя, будет только хуже... Но тело не внимало доводам разума, руки рвались из наручников, я содрал до крови кожу на запястьях, голова моталась, как на шарнире. Я бы уронил стул, если бы он не был привинчен к полу. Я рисковал захлебнуться собственными слезами, но как только удавалось чуть-чуть проморгаться, мне тут же добавляли из баллончика. Вдох обжигал гортань; казалось, я пытаюсь вдыхать стеклянную крошку. Зуд добрался уже, по-моему, до корней лёгких; в груди вдруг стало пусто, сухо и колко, горящее горло зашлось в спазме, отказываясь пропустить сквозь себя хоть каплю воздуха. Мне очень, очень была нужна эта капля воздуха! Долгий, невыносимо страшный миг я был уверен, что вот сейчас всё наконец кончится - уже навсегда.

Живот скрутило болезненной судорогой, началась рвота. Непереваренные остатки скудного завтрака выплеснулись прямо на грудь.

– Хватит пока, - глуховато из-под маски сказал высокий, аккуратно убирая баллончик в карман.
– И так обблевался, как свинья.

Полный включил вытяжную вентиляцию.

Я дышал.

Потом меня отстегнули от стула, за шиворот подволокли к столу; высокий жестом фокусника сунул мне под нос приличных размеров зеркало, второй за волосы оттянул голову.

– Посмотри, посмотри на себя, красавец, - брезгливо выплюнул полный.
– Глазки-то шире раскрой, падаль.

Лучше бы я не смотрел. Красное, жалкое, сморщенное лицо с заплывшими слезящимися глазами, с трясущимися губами, в потёках свежей рвоты и соплях не было моим.

– Посмотри, посмотри получше, - посоветовал высокий.
– Вот он ты, видишь? Весь, какой есть. Такое вот дерьмо.

И вот тогда я осрамился. Я заплакал - глотая слезы с привкусом рвоты, по-детски вздрагивая плечами, громко, со свистом всхлипывая.

Высокий улыбнулся - довольно и совсем не зло. Налил себе воды из графина, жадно выпил. Налил снова.

Вода в стакане подрагивала, и по поверхности расходились круги.

– Ну, вот и ладненько, - сказал он негромко.
– Ну, вот и хорошо. Тебе ведь надоело всё это самому, правда?
– после паузы он кивнул самому себе, - Надоело, я знаю. А с нами просто надо дружить, дурашка! И сразу станет легко. Ты даже не представляешь, как легко сразу станет. Ну, хватит хныкать. Воды хочешь? Скажи, я не понял. Воды дать тебе?

– Парнишка говорить не может, не видишь, что ли, - с оттенком укоризны произнёс второй.
– Дай ты ему попить уже.

И - мне:

– Скажи ты что-нибудь этому придире. Чего тебе. Всё же кончилось, всё теперь будет хорошо.

И он легонько, по-домашнему так похлопал меня по плечу.

Вот это-то сочувствие, столь естественное и столь дико не сочетающееся со всем, что происходило в этой комнате недавно, оказало на меня действие, прямо противоположное ожидаемому.

Я ему не поверил.

Я помню - и не забуду этого никогда - что был момент, когда я подумал: зачем, в самом деле, мне это? Зачем я выпендриваюсь, кому и что хочу доказать? Почему бы, действительно, не рассказать всё как есть, всю историю своей непутёвой жизни; почему, чего я боюсь, ведь хуже не будет, хуже уже не бывает; почему я такой дурак, почему мучаю себя и других, раздражаю и злю людей, восстанавливаю всех против себя, ради чего? Ведь это так просто и соблазнительно - отдаться на волю окружающих, пусть они ведут тебя и направляют, им лучше знать - куда, какая разница, это уже не будет твоей проблемой...

Меня спасла ложь.

Ложь запрограммированной, расписанной по нотам ситуации, ложь хорошо и вовремя сыгранного сочувствия отрезвила меня.

Перестать плакать я не мог. Слезы потекли ещё гуще - не знаю, оттого ли, что я запретил себе говорить, или наоборот, оттого, что чуть не разговорился; а может, просто навалилось сразу слишком много всего, и раз прорвав плотину, они изливали в белый свет все мои обиды... Следователи смотрели на меня выжидающе, потом - недоуменно; пытались что-то втолковывать; потом в их взглядах стало прорезаться беспокойство. Меня усадили на стул и напоили водой. Сводили в уборную умыться и почистить рубашку. Успокаивали и похлопывали по плечам. Подбадривали. Принесли мне чаю. Попеременно то один, то другой начинал какую-то лёгкую болтовню, об отвлечённых вещах; произносили прописные истины; интересовались моим мнением; вспоминали о семьях и родителях, рассказывали о своём, о каких-то милых домашних пустяках...

Я глотал слезы и молчал. Я так и ушёл в камеру, всё ещё всхлипывая, изрядное время спустя - так и не сказав ни слова.

В тот же день, ближе к вечеру, меня выдернули на ещё один допрос. Следователи были уже другие, и беседа велась в подчёркнуто-дружелюбных тонах. Мне намекнули на недобросовестные методы иных служителей порядка; посетовав на это, сочувственно поинтересовались, не сталкивался ли я с чем-либо таким, не хочу ли пожаловаться; смутно пообещали кого-то за что-то наказать... Мне даже снова налили чаю. Чай я выпил. Разговаривать не стал.