Не вышло.

Появилась возможность - а вместе с ней пришли ночные кошмары, ради которых лучше не засыпать, и ночные раздумья, тягомотные, как пережевываемая без конца жвачка, и черные мысли, выползающие из черт знает каких пыльных кладовок сознания - такие, что днём о них и вспомнить-то дико.

Я запретил себе думать о будущем - разве что о совсем отдалённом, неопределённо обозначаемым выражением "когда-нибудь". Это раньше я мог самоуверенно планировать собственную жизнь по годам и пятилеткам. Но план дал сбой, и пришлось вспомнить мудрый принцип, сильно облегчающий существование: решай проблемы по мере поступления; не забивай голову теми, что только могут возникнуть. Если бы ещё своими мыслями всегда можно было управлять; днём-то это как-то удавалось, а вот ночью...

Я придумал себе ряд сцен и картинок, которые начинал представлять, когда в голову опять лезла всякая гадость. Иногда это бывал полет, но по обидной закономерности ассоциаций мысли норовили соскочить с него на заключительные эпизоды погони, задержание - и неумолимо шли дальше. Поэтому чаще это были картинки нейтральные: солнце, которого я не видел уже давно - масляно-жёлтое днём, рассветное - малиновое, пурпурное на закате, полное или стыдливо прикрывающееся облаками; облака в синем-синем небе - кучерявые, весёлые и задорные, или стремительно-возвышенные перистые, или задумчивые, беременные дождём тучи; трава, зелёная или жухло-рыжая, словно подёрнутая пеплом; деревья - украдкой шушукающиеся, как девчонки, липы, высокомерные башни тополей, царственно украшенные клёны, щедро-бесшабашные каштаны... Ивы вот только вспоминать было нельзя. Ещё нельзя было вспоминать дом и дорогих мне людей - маму, Романа, Лику; не могу объяснить - почему, но какой-то внутренний предохранитель щелкал чётко и категорично: нельзя, нельзя, табу. Сейчас - нельзя.

А дни тянулись своим чередом. Опять усилился прессинг на допросах - не до прежнего уровня, с долей тщательно скрываемой усталости, но активизировался заметно. Снова закрутился хоровод смены следователей, помещений, формулировок. Неожиданно мне помог мой адвокат: улучив момент, когда мы остались одни, он шепнул, что дело вышло на финишную прямую и готовится к представлению в суд. Я сказал ему за это "спасибо". По-моему, адвокат обалдел: он впервые услышал мой голос. Впрочем, надо признаться, я и сам уже почти забыл, как этот голос звучит.

Однажды меня вызвали на допрос вечером, довольно поздно. Когда дежурный конвоир, толстый дебелый дядька старше среднего возраста, дёрнул дверь указанной в сопроводиловке допросной - номер четыреста девять, на четвёртом этаже основного блока - она неожиданно оказалась заперта. Конвоир принялся мацать переговорное устройство. Судя по проявившемуся на лице после короткого разговора оторопелому выражению, с той стороны его коротко и ёмко послали. Не вовремя, видать, позвонил.

Дядька озадаченно покрутил головой и огляделся, словно пустой коридор мог подсказать ему решение загадки. Рискнул постучаться и подёргать двери соседних номеров; безрезультатно. Снова озирнулся, почесал в затылке - и решительно подпихнул меня к стулу, одному из ряда пластиковых уродцев, украшавших своим видом коридор.

– Сиди, жди здесь, - он был растерян, но старался говорить грозно.
– Схожу разберусь. И только шевельнись мне!

Смешно. Куда я рыпнусь в лимонной пижаме и в наручниках в тюремном здании, отрезанном от мира, напичканном охраной и камерами наблюдения?

Но сидеть со скованными за спиной руками было неудобно, и я встал, лениво прошёлся по коридору, подпёр плечом стену. Пара минут иллюзии свободы...

Со стороны лестницы донёсся знакомый голос. Я насторожился, подошёл поближе, опять прислонился к стене.

Да, точно. Мой адвокат. Судя по паузам, говорит по мобильнику. Где-то наверху, этажом или даже двумя выше, но сквозной колодец лестницы легко разносит звук.

– Да... Да, удивительно, я с вами согласен... Ну, мне это... Да... Да, я понимаю, что говорю о нейродрайве... Можете проверить по своим каналам... Никак не объясняет... Нет, вообще молчит... Да... Ну, это вы... Это вы зря... Ну, знаете ли... Мы... Нет... Нет, знаем кое-что... Вроде бы, уже летал раньше... Да, тоже... Есть информация, что брат у него бывший, но это... Нет, не проверить... Да, именно... Да... Не знаю, нет... Вам это будет... Не знаю... Понимаю, конечно... Не знаю, я не...

Вернулся мой конвоир, грузно притопал по лестнице снизу. Увидев меня, сходу рыкнул:

– Ты чего здесь? Я тебе где сказал?

Сам он был весь такой важный, шумный, отдувающийся и пыхтящий - отдалённый голос на лестнице потерялся на этом фоне.

Мы прошли длинным коридором в соседнее крыло, в допросную под другим номером; признаюсь, по пути у меня кружилась голова и подрагивали поджилки.

Неужели все зря?

Псу под хвост?

Напрасно?

Это каким же невезучим надо быть, чтобы именно теперь, после всего пережитого, меня нашла та клятая ориентировка?

В том, что это так, я уже не сомневался.

Иначе - откуда им знать?

Брат. Нейродрайв. Летал раньше.

Речь шла обо мне, безусловно; таких совпадений в природе не бывает.

Нет, о нейродрайве они услышать могли - хотя бы от гонявшихся за мной пилотов; доказать - уже вряд ли, чьи-то расплывчатые ощущения к делу не подошьёшь, да и без надобности им это, только дело усложнять. Броневичок везде фигурировал как флайкар, вот и все.