Свечи обычно горели всю ночь, горели пред алтарем и слабо освещали палаты, но свет не доходил в дальний угол, где стояла койка Ника (да и от очага мало тепла доходило), замедлив там шаг, прежде чем открыть дверь аптекарской и улечься на свою скромную постель, Ловел по дыханию мальчика понял, что он не спит и страдает от боли. Только два дня минуло, как «лубок» опять распрямляли — в четвертый раз.

— Не спится? — шепотом спросил Ловел, когда на миг затих храп человека на соседней койке.

— Никогда не засыпаю при этом ветре, — ответил Ник. Он никогда не признавался, если нога болела. — А малец тоже голосистый, да?

Над тяжелым дыханием, храпом спящих, над порывами ветра и резким звуком снежной крупы, бившей по ставням, возносилось тоненькое недовольное блеяние новорожденного младенца.

— Он скоро заснет, — сказал Ловел. — Свет ему странен.

— Боже упаси, я не жалуюсь. В каждом бы приюте под Рождество по мальцу, — сказал Ник.

На другое утро, когда Ловел появился у койки Ника с кувшином масла для растирания, Ник, обыкновенно лежавший все время на спине, закинув руки за голову и глядя в потолочные балки, сидел и обстругивал кусок дерева ножом, недостаточно острым для такого занятия. Одеяло было покрыто щепками, длинными кудрявыми стружками.

— Я мастерю подарок младенцу, — объяснил он, смущаясь. — Может, будет меньше плакать, если тешиться есть чем. Брат Люк мне нашел деревяшку.

— Да только не нож, — сказал Ловел.

— Нет, нож сестра Гертруда дала, он не слишком уж острый.

— Наверное, она думала, тупым тебе труднее отхватить палец. Женский просчет, — заметил Ловел. — Можно взглянуть?

Ник положил вещицу в протянутую руку Ловела.

— Это ягненок, — сказал — на тот случай, если возникнут сомнения.

Но Ловелу не требовалось пояснений. Маленькая незаконченная фигурка была грубой и неуклюжей, хотя — была безошибочной формы. Особенно, что касается длиннющих ягнячьих ног. Ник смог схватить в дереве резвость молоденького ягненка.

— Он еще совсем не законченный, — волнуясь, говорил Ник.

— Вижу. Часто режешь из дерева?

— Да строгаю немножко, так, безделушки. Думаете, мальцу понравится?

— Понравится, я уверен, вот только дай ему подрасти, — Ловел вернул ягненка и принялся закатывать рукава сутаны. — Подождешь — я найду тебе нож получше, а этот вернем на кухню, где ему место.

Ник почти весь день заканчивал своего ягненка, а вечером Ловел отнес его в дальний конец приютской палаты, где лежала женщина, прикрывая рукой крохотного сморщенного младенца.

— Мальчик из другой палаты смастерил вашему малютке игрушку, — сказал он. — Я бы такую сберег.

Женщина взяла маленького, любовно вырезанного ягненка, поглядела, а потом прижала игрушку к лицу и расплакалась.

Ловел решил еще как-нибудь занять Ника, прежде чем тот опять примется глядеть в потолок. Но раз попробовав, Ник уже сам загорелся и назавтра, сидя на краю постели — ему теперь каждый день разрешалось понемногу сидеть, — попросил:

— Брат Ловел, как думаете, смогли бы вы мне на поделки раздобыть у плотников чуток хорошего дерева — ну хоть бука? Что лежать — может, я б смастерил одно-другое для часовенки — так, задаром.

Довел, привязывавший к его ноге «лубок», отвлекся, взглянул на мальчика.

— Задаром? Мы выправим тебе ногу, Ник, но потом твоя очередь показать, на что ты способен.

Ник ответил спокойным взглядом.

— Я знаю. Но я все равно сделаю вам в алтарь канделябр.

И Ловел раздобыл у плотников дерево, а Ник принялся за работу. Сестра Олдис, чаще других подметавшая в палатах, поначалу очень сердилась из-за стружек на полу, но после того, как Ник показал ей свою работу, она, поворчав, согласилась, что такая — ее дополнительных трудов стоит. Ведь канделябр Ник вырезал необычный: это был высокий длиннокрылый ангел с венцом на челе, а углубление для свечи скрывалось меж его сзади сложенных крыльев.

Ник еще никогда не брался за вещь труднее и не знал, как ее сделать, поэтому он продвигался с работой медленно, делал, что дерево ему подсказывало, — подобно тому, как Ловел трудился над его неразгибавшимся коленом. И ошибался: руки не всегда слушались — правая и левая стороны ангельского лика получились неодинаковыми, Ник досадовал. Но дни шли, работа близилась к завершению, и Ловел знал, что резной ангел будет прекрасен.

— После этого я сделаю другого, — сказал Ник. Должна быть пара, и потом… постараюсь в другой раз не оплошать.

Ловел сидел и поворачивал фигурку в руках — разглядывал.

— Знаешь, — сказал он, — ты мог бы зарабатывать на жизнь как резчик по дереву.

— Если каменщиком стать не смогу?

Ловел поднял голову. Он с Ником никогда не притворялся.

— Да, — сказал он.

Ник поглядел на резного ангела, будто увидел его впервые, и удивился увиденному.

— А что, — протянул, — а что, это мысль.

— По голосу не скажешь, чтоб она тебе очень уж нравилась.

— Совсем же другое, понимаете… — Ник нахмурился, пробуя объяснить. — Тут что-то небольшое, а там… Хорошо, конечно, вырезать между делом, но совсем же другое, когда стены встают, когда камни так обтесаны, что на стыке не просунешь и ноготь, потому что тяжесть приходится на верное место, и контрфорсы нагрузку облегчат, и все честь честью… а потом… потом покажется, что она, выстроенная, возносится к небу, на землю не опирается… — Он запнулся, вдруг покраснев. — Давайте, давайте мне его, я не закончил венец.