— Д-да, — сказал я.

Чуть слышно я сказал. Но зато сердце грохотало!

И Владивлад, откашлявшись, заговорил:

— Жил ярл. Ярл был женат. И был у ярла сын. Жил смерд. Смерд был женат. И был у смерда сын. И были эти сыновья очень похожи друг на друга так, что не отличить. Но ярл жил в тереме, а смерд жил в хижине. От терема до хижины было немало дней пути. И вот живут те мальчики, не знают друг о друге. И ярл живет. Живет и ярлов враг. Потом тот враг приходит в ярлов терем — и убивает ярла, ярлову и ярлича, и отрезает им головы, и бросает их в реку. А смерд живет. Живет его жена. Живет их сын. Живет и ярлов тысяцкий. И вот он, этот тысяцкий, и узнает, что ярл и ярлова и ярлич — все убиты. И знает тысяцкий: если вернется он в Ярлград, так и его убьют. Но тысяцкий как плыл, так и плывет в Ярлград — только теперь уже не к ярлу, господину своему, а к своей смерти. А ночью, чтоб передохнуть, он сходит на берег. И входит в хижину. И видит смерда, смердову жену. Садится, ест их хлеб и пьет свое вино. И вдруг он видит смердича… ну до того похожего на ярлича, что и не отличить! И думает тот тысяцкий: а вот возьму я смердича и привезу с собой в Ярлград, и всем скажу, что это ярлич! А чтоб надежно скрыть обман, чтобы никто не проболтался, я смерда, смердову жену и весь их род убью. И встал он, тысяцкий, меч обнажил, и… Нет! Не смог он, тысяцкий, содеять то, что думалось. Хрт оградил его, Хрт спас. И вышел тысяцкий из хижины, сел на корабль, дальше поплыл. Но далеко он не отплыл опять сошел на берег и по тропе пошел. Эта тропа кому-то недоступная, а кто-то должен знаки знать, а кто-то сам идет, как будто кто его ведет. Так этот тысяцкий и шел — как будто кто ему указывал, он сам потом об этом говорил тому, кто тоже там бывал… А больше ничего он не рассказывал нельзя! Но, думаю, там было так: вот он пришел, вот попросил… а меч не взял, ибо смекнул, что не к добру дается этот меч. Но разве можно обмануть судьбу? И потому, вернувшись к кораблю, он и действительно, как и просил, увидел, что лежит на берегу живой и невредимый мальчик, которого никто, даже родная мать не отличила бы от ярлича… но рядом с мальчиком лежит тот самый меч! Который смог поднять один лишь тысяцкий, ибо ему он был. И, взявши меч и взявши мальчика, Халь… Тысяцкий! Пошел он, тысяцкий, в Ярлград. А смердич умер — в тот же день. Ему, так говорят, было видение, он утонул, спасая ярлича — и возродился в нем! А ярлич возродился в смердиче. И был на теле смердича шрам ярлича, и были в мыслях ярлича… А, что и говорить! Одно лишь и скажу: вот так, брат Айгаслав, судьба соединила их, тех мальчиков, и вот теперь поди ты разбери, кого тот тысяцкий привез тогда в Ярлград! А уж за что потом, через немалые года, тем мальчиком убит был тысяцкий, того и вовсе не понять. Но уж таков Источник. И так он исполняет обещания. И так нас боги путают! Но мы не вправе их судить, а нам дано их только чтить!

И замолчал ярл Владивлад. И я молчал. И все хотел было спросить, да не решался… И тогда он:

— А ключница? — спросил. — Так с нею было так. Сын утонул. И сына не нашли. И долго она плакала, а после как бы успокоилась. Но тут вдруг стали говорить… Ну, и пошла она в Ярлград. В терем пришла. И тысяцкий узнал ее. Она ему все рассказала. И тысяцкий, подумавши, позволил ей остаться. Потом, уже через некраткий срок, он и спросил: «Ну, что?» — «Мой. И не мой, — она ему ответила. — Но если б даже был и мой, я б все равно его не забрала. Кто я? Раба. И муж мой раб. А сын пусть будет ярличем и пусть не знает обо мне, и пусть забудет, ну а сама я никогда…» Ну, и расплакалась. И попросилась: «Отпусти! Я больше не могу!» И отпустил. Ушла. А дальше что? Того я не могу сказать, ибо рабы, они и есть рабы, их тьмы и тьмы. Да и потом на них то мор, а то набег — тогда и уведут куда-нибудь, и продадут кому-нибудь. Ну а куда, кому, того уже и я, их господин, и то не знаю. А здесь, я посмотрел, в этом селении уже лет пять нет никого. Так что могло оно быть и так, могло и сяк… Да, что и говорить, худая у меня земля! Худая, брат.

Он замолчал. И я молчал. Пять лет нет никого! Быть может, и жива она еще… Да что теперь! Разве теперь найдешь ее? Да и когда ее искать, кому искать, когда уже вот-вот сойдемся с криворотыми, и разве я теперь буду беречь себя?! А если б и берег…

А Владивлад сказал:

— Хрт мертв. Макья мертва. Но я еще все не сказал. Ибо не срок еще!

Встал и ушел. А мы остались. Сьюгред легла ко мне, и обняла меня, и зашептала:

— Муж мой, не верь ему, он лжет! Откуда ему знать о том, чего не видел? Ты как упал, а он следом вбежал — и закричал, чтоб ставили шатер и отнесли тебя туда, а следом сам пришел и мазал тебя мазями, обкуривал дымами, и ухо на груди твоей держал, а ты кричал, муж мой, ты…

— Что?

— Так, ничего, о ключнице рассказывал. О мальчике, который утонул. Тогда этот колдун встал и ушел туда, где ты упал, и… Я все видела! Сперва он все ощупал и обнюхал, потом развел в печи огонь, бросал в него какие-то коренья, огонь зеленым стал, заполыхал, а он стал приговаривать, хозяев вызывать… а после замер, на огонь уставился — и долго так сидел! Потом вскочил и говорит: «Вот оно как! Вот оно как!» Но я же тоже видела: огонь просто огонь, только зеленый. Не верь ему, муж мой, он лжет. Лжет! Лжет! Я…

И она заплакала. Я утешал ее. Я говорил: все хорошо, моя любимая, мы вместе, зимой у нас родится сын, все будут чтить его, а криворотые уйдут, мы одолеем их — Лайм вскроет пузырек, и колдовство… А Барраслав… А и действительно, подумалось, а Барраслав? И я спросил:

— А Барраслав когда пришел? И сколько с ним?

Она сказала:

— Меньше полусотни. Пришли они, когда уже темнело. И Барраслав сразу сказал, что биться с криворотыми нельзя, а нужно отходить, иначе…

Вновь она заплакала! И вновь я утешал ее и говорил, и говорил, и говорил то, чему сам, конечно же, не верил. А что еще мне было говорить? Она — моя жена, и у нее под сердцем тот, ради кого… Да! Вот тогда-то я и понял, из-за чего тогда мать… ключница?.. из-за чего она тогда решила: «Мой он или не мой, но про меня он пусть забудет, но только был бы ярличем, и был бы счастлив он, а я…» И так и я: не срок уже мне думать о себе, теперь — только о ней, о Сьюгред, и о том, кто у нее под сердцем. И потому я говорил и говорил, и обнимал, и целовал, и снова говорил — и как был рад, когда она, утерши слезы, прошептала:

— Муж мой! Все будет хорошо! — и даже засмеялась.

А утром, выйдя из шатра, я бодр, крепок был, сошелся с Барраславом, Владивладом — и сели у костра, и говорили. А после Шуба к нам подсел. А после Лайм. И снова говорили. А после был сигнальный дым — мол, Кнас идет, их тьмы и тьмы. А уллинцы дымов не посылали. Ярл Владивлад был черен, но молчал. И Барраслав уже не говорил о том, что надо отходить. Теперь он говорил о том, где надо будет встать и как и чем встречать. И вспоминал, как бился в дальних странах. А я молчал. И Лайм молчал. Потом мы все ходили и осматривали поле. Потом я Лайма отозвал и сказал так:

— Прости, почтенный Лайм. Вот чем все дело кончилось. Я не такое обещал.

А он сказал:

— А, что теперь! Почтенный — это главное.

— Да, — сказал я.

Мы обнялись. Потом был пир, мы пировали. И Лайм тогда сказал, что завтра он поступит так: выйдет вперед и расстегнет ворот рубахи, достанет из-за пазухи волшебный пузырек…

Но Владивлад на это возразил, что надо бы… А Шуба, тот… А Барраслав… И даже моя Сьюгред, и та, не утерпев, стала давать советы! Один лишь я молчал, ибо я все уже сказал, все сделал…

Нет, не все! Вот еще б завтра честь не уронить, ибо Лайм прав: почтенный — это главное. А Барраслав… Вот где судьба и вот где боль! Вот где…

Я не хотел убивать Хрт, ибо прекрасно понимал, что ни к чему хорошему это не приведет, и потому долго от этого отказывался. Однако судьба есть судьба — и, прибыв на капище, я зарубил истукана Хрт и истукана Макьи, а после, уже на кумирне, прикончил и Хвакира, их каменного пса. Но, войдя в Хижину и увидев сидящих за столом двух стариков — пускай себе и неживых, но плачущих кровавыми слезами, я с отвращением отбросил меч. Не мог я их рубить! И тогда волхв, схватив отброшенный мной меч, начал рубить меня и пробивать мою кольчугу. И я, обливаясь потоками крови, упал. Конечно же, я мог упасть в обнимку с колыбелью, и тогда уже никто не уцелел бы на этой Земле — ни мы, ни криворотые, — но это было бы совсем уже постыдно, и потому упал я все-таки один. И горд был тем. И думал, что убит.