Хотя и это меня теперь совсем не страшит. Однако зачем вам теперь слушать все то, о чем я им тогда так подробно рассказывал? Это вас очень быстро утомит.

А их не утомляло! Им наши земли — это как дивная, сказочная страна. Они сидели молча, все в величайшем внимании, а я им рассказывал, рассказывал, рассказывал почти без остановки — день, два, четыре, пять…

И, знаете, мне понемногу становилось все легче и легче! И уже на седьмой день я вдруг с удивлением заметил, что моя рана начинает закрываться и уже больше не гноится. А вот, на восьмой день, и голос мой окреп, а на девятый вот уже…

И вот тогда, примерно с десятого дня — прости меня, Великий Хрт, — я стал кое-что не договаривать, а кое-что и приукрашивать. А началось это с того, как я в своих воспоминаниях дошел до странной смерти Хальдера. Тогда-то мне впервые и подумалось: «Лузай! Когда ты рассказывал о себе и при этом ничего не скрывал, то это было твое дело, дело почти покойника. Однако вот так же откровенно говорить о других, еще живых — разве это по чести?» Подумав так, я замолчал на полуслове, закрыл глаза… и вновь к себе прислушался… и вновь услышал тот же самый голос. И этот голос говорил: «Да, о живых, Лузай! Ибо твой ярл, твой господин ярл Айгаслав не мертв!» Вот так! Я медленно открыл глаза и удивленно, как будто впервые их вижу, посмотрел на собравшихся. Торстайн, откашлявшись, сказал:

— Итак, ты говорил о том, что вы сошлись в Забытых Заводях и ждали, когда Хальдер даст вам знак о выступлении в поход на Руммалию. Но тут вдруг прискакал гонец и объявил… Что объявил?

— Что Хальдер мертв.

— А дальше что?

— А дальше… была смута.

— Как?! — поразился Торстайн. — Ты же раньше мне совсем не так рассказывал!

Я прикусил губу, подумал и сказал:

— Раньше — это было раньше. А теперь — это теперь. Я собираюсь умирать. Ты что, не веришь мне, умирающему!?

— Н-ну, хорошо, — согласился Торстайн. — Продолжай. Мы слушаем тебя.

И я продолжал: о том, что, мол, после смерти Хальдера многие наши воины были очень смущены этим печальным событием и уже совсем не верили в удачу предстоящего нам великого похода. Ну а потом и более того: бунтовщики задумали прикончить ярла Айгаслава, который по-прежнему упорно стоял за немедленное начало войны. Тут и начался бунт. Бунт был почти всеобщим, но, тем не менее, ярла им взять не удалось, ярл отбился от них и ушел, я взял его на свой корабль, и мы спешно пошли вверх по реке. Мы шли по зову Хальдер. Мы…

О! Я говорил, я слушал сам себя — и удивлялся. Великий Хрт! Ведь я не лгал! Ведь так оно и было. Я говорил о том же самом, что и раньше, но теперь у меня все почему-то получалось совсем по другому! Торстайн, слушая меня, все больше хмурился, ему мой нынешний рассказ явно не нравился, и потому я чувствовал, что еще совсем немного, и он снова перебьет меня и выставит, самое малое, на смех. А быть посмешищем — это и мертвым нежелательно.

Но я все же сказал:

— Да, ярл ушел от них. Но он ушел совсем не оттого, что испугался. Ведь он мог запросто их усмирить! Да вот не пожелал.

— Не пожелал? — переспросил Торстайн. — Х-ха! Ты, мертвый человек, совсем уже заврался! Один — и усмирить их всех. Чем?!

— Огненным диргемом.

— А это еще что такое?

Я объяснил, какой он из себя, этот диргем. Тогда Торстайн спросил:

— А где сейчас этот диргем?

— У ярла.

— Ну конечно! А ярл ушел под землю и уже никогда оттуда не вернется. Так что теперь ты, безо всякой опаски, можешь выдумывать о нем все, что пожелаешь!

— Но… — начал было я…

— Молчи! — гневно сказал Торстайн. — Ты лгал. Ты лжешь. И дальше будешь лгать. Но я больше не намерен это терпеть. И потому я убью тебя. Прямо сейчас!

— Как пожелаешь, — сказал я. — Но очень скоро мой ярл Айгаслав вернется сюда, узнает, как ты со мной поступил, и тогда тебе не поздоровится.

— Да уж! — насмешливо сказал Торстайн. — Твой ярл вернется! Только, сдается мне, это скорее ты за ним последуешь! — и с этими словами он встал, поднял меч и замахнулся на меня.

Я улыбался. Х-ха! Смерть от руки врага! Чего еще можно желать?! Но тут…

— Отец! — вскричала Сьюгред.

И подошла к нему, и что-то прошептала ему на ухо. Торстайн задумался. Потом сказал:

— Ну что ж! Возможно, моя дочь и права. Когда — пусть это даже враг и лжец — собрался уходить, тогда он, по нашим законам, может говорить все, что ни пожелает, а мы не должны ему в этом мешать. Он помешает себе сам! Ибо чем больше он оставит при себе нерассказанного, тем и труднее будет его путь. Вот почему на Шапку Мира восходят только те, кто идет налегке! Итак, я снова слушаю себя!