– Почему ты не танцуешь? – спросил Юрик просто так, потому что не мог представить себя танцующим с Натальей: она чуть не на две головы была выше его ростом.

– Помолчим, ладно? – попросила она, закрыв глаза.

«Может, поцеловать ее? О Господи, не могу…» – думал Юрик. Он злился на Петрова.

А на кухне Саша говорила Петрову:

– Я хочу быть с тобой.

– Детка, я тоже этого хочу. Но – нельзя.

Они целовались.

– Я не хочу с Устьянцевым. И потом – запомни: тебе будет плохо с Натальей. Я знаю…

– По-другому нельзя. Юрик мой друг.

И снова целовались.

– Я тебе нравлюсь?

– Ты всем нравишься.

– А тебе?

– И мне.

– Я хочу быть с тобой.

– Нет. Ты будешь с Устьянцевым. Я буду с Натальей.

– Ты ничего не знаешь. Это невозможно.

И опять целовались.

– Пойдем, – сказал Петров. – Без нас им плохо. Мы не должны их бросать. Мы же люди…

– Какой ты противный!

Петров рассмеялся.

– Ну, чего ты смеешься? – спросила Саша, и в глазах ее нешуточно заблестели слезы.

– Пойдем, пойдем, – потянул ее за собой Петров.

Когда они вернулись, Юрик Устьянцев, мастер фотопортрета, цепким взглядом окинул их с ног до головы. Он как бы оценивал натуру. Прикидывал, в каком ракурсе запечатлеть ее на пленке, чтобы раз и навсегда высветить сущность человека. Что такое сущность человека? Это правда о нем. Вот правду и нужно создавать.

Наталья, наоборот, даже не взглянула на них. Сидела, откинувшись на подушки, полуприкрыв глаза и слушая музыку.

– Старик, ты бы хоть щелкнул нас, что ли, – потирая руки, весело проговорил Петров.

– Щелкают орехи, – мрачно ответил Юрик. – Иногда их бьют молотком. Для верности.

– Девочки, а не перетащить ли нам грязную посуду на кухню? – не меняя веселой интонации, предложил Петров. – Честное слово, время позднее, пора и отдыхать…

В который раз за этот вечер Наталья с Сашей переглянулись, но за посуду все-таки взялись. Потом на кухне зазвенела тугая струя воды…

– Старик, – сказал Петров Юрику, когда они остались одни, – стели постели. Если честно, я устал. Мне все это до смерти надоело.

– А баб у меня не надоело отбивать?

Петров подошел к Юрику Устьянцеву, усмехнулся, наклонился над ним, погладил его по маленькой, начинающей лысеть голове.

– Юрик, стели постели. Не нужно мне твое сокровище. Дарю. На память.

– Врешь? – Под рукой Петрова Юрик почувствовал себя мышонком, с которым играет не кошка – тигр. Отчего и голос его прозвучал хрипловато, когда он произнес это нагловатое: «Врешь?»

– Я сказал, она будет с тобой. Иди стели постели в другой комнате. А нам с Натальей здесь.

– Она что, отшила тебя? – Юрик Устьянцев с трудом прятал в этом саркастическом вопросе радостные нотки.

– Да, Юрик, отшила. Она сказала: «Ах, Владик, мне так нравится товарищ Устьянцев. Мне хочется взять его на руки и побаюкать. Он такой маленький, но такой великий. Я хочу стать его Музой. Отдайте мне великого Устьянцева!» Хорошо, отдаю. Передаю по рукам.

Юрик Устьянцев вывернулся из-под ладони Петрова.

– Идти стелить?

– Иди стели, Юрик, – устало кивнул Петров.

…Сидели с Натальей за столом. Молчали. Как все это надоело Петрову. Эта изначальная предопределенность. Он положил руку на плечо Натальи.

– Не надо, – передернулась она. Как будто ее током ударило.

– Ну, тогда я буду ложиться спать, – полусказал, полуспросил он.

– Как хотите, – ответила Наталья.

Горела настольная лампа. Не стесняясь Натальи, Петров разделся, повесил одежду на стул, лег.

Лежал, закрыв глаза. Молчали.

– Ты что, так и будешь сидеть?

– А что?

– Отдыхать надо. Время позднее.

– Я могу выключить свет.

– Вот, сделай милость. Выключи, пожалуйста.

Она нажала на кнопку настольной лампы. Комнату охватил мрак. Слышали дыхание друг друга. В окно светила луна.

– Ну что, так и будешь сидеть в темноте?

– А что?

– Ложись спать.

– Нет, я пока еще до такой низости не дошла.

– Ого! – усмехнулся Петров.

– Неужели так можно? – спросила она. – В первый раз увиделись – и сразу в постель?