И в этом письме - прямая связь с рассказом "Матерьял", написанным в том же, 1930 году: "Председатель был шутник, и зрители покатывались. Коммунальщики сидели серые". Всего две фразы! Но поистине у них взрывная сила: безнравственно унижать человека. То, что в письме, рассказавшем о конкретном факте, смазано, скрыто, в художественном произведении вскрывается как явление само по себе, в принципе антигуманное.

Добычина постоянно критиковали за объективизм - автор, мол, не дает никакой оценки тому, что изображает. Но неужели этот эпизод ничего не скажет читателю?!

Однако ни литературные невзгоды, ни нужда не сломили Добычина, не лишили его чувства собственного достоинства (что и сыграло роковую роль в 1936 году). Даже обращаясь с просьбами - то о напечатании своих вещей, то о высылке гонорара, то об устройстве в Ленинграде,- он подчеркнуто независим. Ни разу, хотя бы из простой вежливости, не похвалил книги, если она не была в его вкусе. "Я прочел книжку, которая называется "Машина Эмери"",- сообщает он автору, М. Л. Слонимскому, опекавшему его, всячески помогавшему на протяжении многих лет. И больше ничего. Однажды, правда, он одобрил Л. Н. Рахманова, да и то в такой форме: "Я прочел "Базиля". Очень хорошо. Я не ожидал даже, что так будет. После этого я попробовал "Племенного" 1*, но оставил. Это - действительно плохо (простите)".

______________

* 1 Имеется в виду роман Л. Рахманова "Племенной бог" (1931).

Он всегда остер, ироничен. Говорит о Л. Сейфуллиной: "Я ее очень люблю. В особенности - за перспективы" (вспомним начало этих заметок). А чуть позднее сообщает, что именно в ее честь назван рассказ, где одним из персонажей является коза по имени Лидия.

И. И. Слонимская упрекнула его в том, что он никого не любит. Он ответил: "Из известных Вам лиц хорошо отношусь к нижеследующим:

1. Коле1*, 3. Тагерин2**,

______________

* 1 Н. К. Чуковский.

** 2 Е. М. Тагер.

2. Шварцу, 4. Эрлиху".

Вообще письма Добычина важны не только для уяснения его внутреннего мира, но и в чисто литературном отношении. Он был прекрасным стилистом. Посылая свою первую рукопись "Вечера и старухи" поэту М. Кузмину, он подчеркнуто переходит на старую манеру, сохраняя даже яти и твердые знаки:

"Милостивый Государь

Михаил Алексеевич!

Я позволилъ сhбе переслать на Ваше разсмотрhнiе нhсколько беллетристическихъ издhлiй и очень прошу Васъ, если Вы не найдете этого ненужнымъ, дать мнh о нихъ Вашъ отзывъ.

Л. Добычинъ.

Брянск, Губпрофсоветъ.

30 мая 1924" 3*.

______________

* 3 Ответное письмо Кузмина мне неизвестно. Он либо вообще ничего не ответил, либо высказал о рукописи отрицательное суждение. В одном из писем Добычин, скорее всего имея в виду этот эпизод, назвал Кузмина гордецом.

Как и его произведения, письма Добычина и внешне своеобразны: чаще, чем мы привыкли, он ставит ударения - порой чтобы избежать двусмысленности, порой в малоизвестном для читателя слове, порой как бы исправляя неверное произношение, порой - явно иронически; он часто подчеркивает слова и фразы или выделяет их печатными буквами, многие слова начинаются с заглавных букв - тут тоже целая гамма возможных смысловых оттенков, от сатирического до возвышенного.

...В 1934 году Добычину удалось наконец перебраться в Ленинград. Союз писателей дал ему комнату (Мойка, 62). Здесь он очень сблизился с соседом, молодым рабочим Александром Павловичем Дроздовым (в письмах именуется Шуркой). Дроздову посвящен "Город Эн".

Рассказ "Дикие", который мы публикуем, даже подписан двумя фамилиями: Добычина и Дроздова. Впрочем, и И. И. Слонимская, и М. Н. Чуковская, и Л. Н. Рахманов, у которых я справлялся, весьма скептически отзывались о литературных возможностях добычинского приятеля. А В. А. Каверин на мое письмо ответил так: "Дроздов был сосед Добычина по квартире и ничего написать он не мог. Добычин был привязан к нему и вследствие этой привязанности поместил эту фамилию рядом со своей".

Не исключено, что "Дикие" в какой-то степени основываются на рассказах А. Дроздова (незадолго до смерти Л. Добычин закончил повесть "Шуркина родня", которую безрезультатно предлагал в несколько мест; рукопись эта, к сожалению, пока остается недоступной). Что же касается собственных деревенских впечатлений Добычина, то о них, например, говорится в одном из печатаемых писем, да и по рассказам видно, что писатель знал деревню не понаслышке.

Но тучи уже сгущались над Добычиным. Вот его письмо к писательнице М. Шкапской - крик о помощи, смертельная тоска...

"Дорогая Марья Михайловна.

Если у вас найдется время, напишите мне немножко.

Следовало бы извиниться, что я обращаюсь с этим к Вам, и прочее, но я думаю, Вы это примете без извинений.

Мне как-то очень неспокойно, хочется немножко жаловаться, а народу мало.

Кланяюсь Вам. Л. Добычин".

За несколько дней до известной статьи "Сумбур вместо музыки" ("Правда" от 28 января 1936 года) в Доме писателя состоялось первое заседание дискуссионного клуба прозаиков, посвященное "Городу Эн". Добычина уже ругали, но топором еще никто не размахивал.