Что сказал о своей книге сам автор, "Литературный Ленинград" не пишет, но оценивает: "Сообщение его было весьма дискуссионным". Пытался как-то прикрыть писателя М. Слонимский: "Добычин взял материал, уже отработанный в литературе, и показывает его новыми приемами. Но я не отношусь к этому как к формальному новаторству". К. Федин отметил, что книга "сделана еще более виртуозно", что "автор нашел гармонию между своей манерой и материалом", однако, впадая в противоречие с самим собой, подвел такой итог: "Добычину надо бежать от своей страшной удачи... Книга Добычина действует как художественное произведение. Но когда прочитаешь эту книгу, остается чувство неудовлетворенности. В каждом отдельном эпизоде книги - разительная реалистическая сила. Но сложенные вместе, они перестают действовать". (Кстати, за несколько лет до этого Федин отметил талант Добычина в одном из своих зарубежных интервью.)

Вскоре после дискуссии, 9 февраля 1936 года, Добычин отправляет заказное письмо М. Л. Слонимскому в Минск, куда тот поехал на пленум правления Союза писателей СССР.

"Дорогой Михаил Леонидович. Вчера вечером Коля Степанов сообщил мне по телефону, что ему только что позвонил Лозинский и объявил, что вычеркивает из сделанной Колей Степановым рецензии (для "Литерат. Соврем.") на "Город Эн" все похвальные места, так как имеется постановление бюро секции критиков эту книжку только ругать. Рецензия, по словам Коли Степанова, была составлена очень осторожно, и похвалы были очень умеренные и косвенные, так как К. С. приблизительно предвидел, где будут зимовать раки.

Я бы относился ко всему этому с коленопреклонением и прочим, если бы знал, что это делается с какой-то точки зрения или какой-то высоты, но вся тут высота-то - высота какого-нибудь ...> и точка зрения - его левая нога.

Очень прошу Вас поговорить с московскими людьми, которых Вы увидите, и выяснить, действительно ли следует в этом отношении осенить себя крестным знамением, как выразился в 1861 году митрополит Филарет, и призвать благословение божие на свой свободный труд, залог своего личного благосостояния и блага общественного,- или возможны какие-нибудь вариации.

Кланяюсь.

Ваш Л. Добычин".

Рецензия Н. Степанова опубликована в февральском номере "Литературного современника" - рецензия в общем справедливая и объективная, но - и это тоже понятно - концы с концами в ней сходятся плохо. "Своеобразие Добычина в "авторском невмешательстве"". А в последнем абзаце, явно приписанном и выделяющемся своей резкостью, говорится, что в экспериментальной книжке Добычина "слишком много от формалистических ухищрений и объективизма".

А теперь об общем собрании ленинградских писателей, до окончания которого Добычин не дожил. Оно началось 25 марта (отчет в "Литературном Ленинграде" за 27 марта) и было продолжено (очевидно, утрясались имена формалистов и список их обличителей) 28, 31 марта, 3, 5 и, наконец, 13 апреля.

Вступительное слово Е. Добина, являвшегося тогда редактором "Литературного Ленинграда", опубликовано в виде передовой статьи. Читать его в нынешние времена тяжко. Добычин почему-то оказался главным противником, да что там - врагом советской литературы и советской власти. "Любование прошлым и горечь от того, что оно потеряно,- квинтэссенция этого произведения, которое можно смело назвать произведением глубоко враждебным нам".

"Конечно,- отмечал докладчик,- этот монстр - одиночное явление в нашем искусстве". Однако в дальнейшем были оглашены имена и других грешников: того же К. Федина ("Похищение Европы"), Н. Никитина ("Двойная ошибка"), Ю. Германа (рассказ "Валюша"), И. Ильфа, Е. Петрова и В. Катаева (авторов "низкопробного" произведения "Богатая невеста"), Дм. Лаврухина, Б. Корнилова и других. И все-таки то, что выслушал Леонид Иванович Добычин, не сравнимо ни с чем.

""Город Эн",- повторяет и усиливает тон докладчик,- любование прошлым, причем каким прошлым? Это - прошлое выходца самых реакционных кругов русской буржуазии - верноподданных, черносотенных, религиозных".

Н. Я. Берковский, как и Е. С. Добин, впоследствии глубоко переживавший свои тогдашние заносы, выступил не менее хлестко и также не обременяя себя поисками аргументов: "Дурные качества Добычина начинаются прежде всего с его темы... Добычин - это такой писатель, который либо прозевал все, что произошло за последние девятнадцать лет в истории нашей страны, либо делает вид, что прозевал..."

Что и как было отвечать униженному писателю? Читаем: "...недоумение собрания вызвало выступление Л. Добычина. Он сказал несколько маловразумительных слов о прискорбии, с которым он слышит утверждение, что его книгу считают идейно враждебной. Вот и все, что мог сказать Добычин в ответ на политическую оценку его книги, в ответ на суровую критику "Города Эн", формалистическая сущность которой была на собрании доказана". Как это похоже на известный эпизод с М. М. Зощенко!

Алексея Толстого тоже покритиковали - за пьесу "Акила". Тогда он вышел на сцену и весело заявил: "О чем спор? Пьеса плохая, я абсолютно согласен с этим. Но она написана бог весть когда, еще до революции - и вольно же было ставить ее сейчас..." и т. д. Но обозреватели "Литературного Ленинграда" наверняка не были удовлетворены: "Думается нам, за этой краткой репликой на ближайшем собрании последует и более широкое выступление А. Толстого по вопросам, волнующим советскую литературу". Толстому ничего не оставалось, очевидно, как выступить еще раз. 5 апреля на пятом заседании он вновь поднялся на трибуну.

По рассказам старших по возрасту писателей, слышанным в разные годы, я, как и многие другие, считал, что Толстой принял участие в травле Добычина. Но сейчас, внимательно перечитав стенограмму его речи, думаю, что это далеко не так. Толстой не предъявил Добычину никаких политических обвинений, отверг упреки в формализме и свел дело к тому, что просто, мол, книга неважнецкая...

"Океан разгневался, суденышко трещит, гибель грозит всем, и, чтобы умилостивить Нептуна, бросают за борт в пучину жертву, ну, разумеется, того, кто поплоше из команды: юнгу какого-нибудь ...>.