Шрифт:
Немного поразмыслив, она надела выцветшие джинсы, длинный зелёный свитер и шерстяные носки, связанные отцом. На одном была рыбка, а на другом рыбак. Жёлтые резиновые сапоги ждали на первом этаже у задней двери. Олли достала из-под подушки большие чёрные наручные часы с разбитым экраном и аккуратно надела их. Расчёсываться она не стала: от этого волосы только сильнее кудрявились. Олли бросила взгляд на своё отражение, нахмурилась. Наконец, торопливо почистив зубы в ванной, она бросила «Замкнутые пространства» в рюкзак и спустилась по лестнице.
В носках она ступала почти беззвучно, но отец всё равно обернулся, когда Олли вошла в кухню. В чём-то он совсем не изменился с прошлого года: всё так же вязал носки и шутил. Но его густые чёрные волосы посеребрила седина, которой раньше не было, и порой Олли замечала, что отец смотрит в пустоту остановившимся взглядом, думая, что она не видит.
– Посмотри, какие у папы глаза, – сказала ей однажды мама, когда они втроем сплавлялись по реке Коннектикут. Олли сидела в середине каноэ, а отец – на корме у неё за спиной. Мама, занимавшая место впереди, оглянулась с улыбкой. Её нос обгорел на солнце и покраснел. – У него самые красивые глаза на свете, согласна?
Олли не стала спорить. Папины глаза были большие и бархатные, такие тёмные, что непонятно, где заканчивается радужка и начинается зрачок.
– У тебя точно такие же, Оливия, моя маленькая сердцеедка!
Олли улыбнулась, а отец рассмеялся и ответил:
– Глаза тебе достались мои, Оллинёнок, зато храбрость мамина!
Оливия с трудом прогнала это воспоминание. Отец затопил печь, которую они называли Огнесса. Поленья потрескивали за прозрачной заслонкой. В коридоре и на лестнице было холодно, но кухня уже прогрелась.
От большой кастрюли с кашей, стоявшей на плите, поднимался пар, а на разделочном столе лежали три буханки хлеба, хрустящего и румяного. Должно быть, папа продолжил печь, после того как закончил с чесночным хлебом. Может, он всю ночь провёл у плиты, дожидаясь Олли.
Она решила не думать об этом. Не хватало ещё мучиться чувством вины. Лучше сосредоточиться на завтраке. Съесть тост? Нет, пожалуй, кашу. Олли положила себе овсянки, покрошила в неё бекон, а потом полила всё сливками и кленовым сиропом, заготовленным ещё прошлой зимой. Это была последняя партия сиропа, которую они сделали все вместе: мама руководила сбором сока, а папа целыми днями стоял за плитой и варил его.
Но об этом тоже не стоило думать. Олли поставила миску на разделочный стол и пошла наливать кофе.
– Кофе только для взрослых, – сказал отец, не поднимая головы. Он сидел за кухонным столом и листал новости.
– Ну, я же достаточно взрослая для того, чтобы промокнуть под дождём и подхватить воспаление лёгких, – ответила Олли и всё равно налила себе кофе, бросив в него сахар.
Отец поднял взгляд. Сам он даже не притронулся к каше в своей тарелке.
– Положила бы ещё овсянки, – предложил папа, заметив её миску. – На полке со специями есть изюм и грецкие орехи. Я же знаю, ты проголодалась. Так ведь и не пришла ужинать.
Значит, и правда ждал всю ночь. Теперь Олли стало по-настоящему стыдно. Она и впрямь проголодалась, поэтому с виноватым видом насыпала изюма и добавила масла в кашу, а потом перемешала.
– Готова ехать на ферму? – спросил отец. – Я только вчера обсуждал «Туманную долину» с мистером Брустером. Линда Вебстер взялась за восстановление фермы всего пять лет назад, но дела у неё идут отлично. Сельское хозяйство в регионе оживает! Я даже немного завидую, что ты увидишь всё своими глазами. Может, меня тоже возьмут в поездку?
– Только если ты выучил роль мокрой крысы, – мрачно отозвалась Олли, глядя на дождь за окном. Она плеснула тёплого молока в кофе, взяла кружку и миску с овсянкой и села за стол.
Отец фыркнул, тоже бросив взгляд на ручьи, бегущие по стеклу.
– Да уж. Шапку не забудь. Зато дома тебя будет ждать протопленная печь.
– И горячий шоколад? – спросила Олли.
– С маршмеллоу, – согласился отец и широко улыбнулся, так что в уголках глаз образовалась сеточка из морщинок. Олли успела соскучиться по этой улыбке, которую так редко видела в последнее время.
Она и сама едва не заулыбалась в ответ. Может, не так уж и страшно немного промокнуть? Олли сделала большой глоток кофе и открыла «Замкнутые пространства». Она знала, что отец наблюдает за ней, но не стала поднимать взгляд. Ей не хотелось снова чувствовать себя виноватой. Олли сосредоточилась на книге.
«Белая дымка, клубившаяся у реки, подползла ближе, окутывая Джонатана, который стоял под дождём весь в слезах.
Из туманного сумрака вышел незнакомец.
– Как он выглядел? – спросила я потом.
– Он улыбался, – был ответ. – Имени он не назвал. Сомневаюсь, что у него вообще есть имя. Я помню длинные тонкие пальцы… и больше ничего. Мне показалось, что я знаю его с рождения, и сам его вид внушал невыносимый ужас.
Когда незнакомец заговорил, его голос звучал ласково.
– Кажется, ты звал меня, – сказал он Джонатану. Дождь всё продолжался.
– Нет, – возразил мой муж, – я звал своего брата.
– Его больше нет, – ответил незнакомец. – Но я мог бы его вернуть. – Он улыбнулся. – Если ты готов платить.
У Джонатана задрожали колени, и всё же он выдавил:
– Ч-чем платить?
– Когда я позову, ты пойдёшь со мной и будешь мне повиноваться, – сказал Человек с улыбкой на лице. – Если согласишься, я верну твоего брата.
– И долго? – спросил Джонатан. – Долго мне придётся тебе повиноваться?
Незнакомец улыбнулся ещё шире. Его глаза были тёмными, как полночная река.
– Пока туман не обратится в дождь, – ответил он».