— А враги уже нашли лодки, набились в них и поплыли вас резать.

— А мы встанем, схватим луки, прицелимся…

— И будете утыканы стрелами, как ежик иголками.

— А щит…

— Будет мешать стрелять из лука.

Матвей еще подумал и понурился. Что ж ты молодец не весел, буйну голову повесил?

— А хорошо было бы сделать вот что: лежать за бортами ушкуя. Внезапно высунуться из-за досок, и, молниеносно прицелившись, стрельнуть в чужих.

— Поиграть в ежа?

— Лучник за это время прицелиться не успевает. А тебе, с заряженным самострелом, много времени на это не надо. И что хочу отметить: в других землях обычно на десять ратников один с арбалетом. И вот прикинь, как на разных кораблях, в разных их местах, резко поднимаются люди, в разное время, четырнадцать человек, с неведомым для степняков оружием, очень быстро стреляют и исчезают за бортом.

Матвей уже был охвачен идеей.

— Это ведь и лодки им можно пробить!

— А они деревянные?

— Откуда у степняков что добротное, кроме луков. Сабли, и те у русских стараются купить. Или, кто побогаче, берут из дамасской стали. В неведомом Дамаске делают. Слыхал про такой?

— Я там жил как-то.

На самом деле только читал о нем. Ушкуйник разинул рот от удивления.

— Это что, страна такая?

— Крупный город.

— А где?

— Далеко на юге. Жарко там очень и сухо.

— А что за народ?

— Арабы.

— Нехристи?

— Мусульмане. Но и христиан немало.

— Католики?

— Они там православие раньше нас приняли.

— Как это?

— А так. Они прежде принадлежали Византии, Константинополю.

— Не знаю.

— Знаешь. Только называешь по-другому. У нас его зовут Царьградом.

— Да вся наша вера пошла оттуда! А у католиков Рим какой-то.

Я не стал вступать в теологические беседы, и мы продолжили.

— А тебя как туда занесло?

— Угнали в рабство.

— Кто?

— Я их языка не знаю. Потом арабам продали.

— Ты там долго прожил?

— Год.

— А как толковал с ними?

— Там был раб, украли еще пареньком из Киева. А сейчас он уже живет в Дамаске лет десять, язык выучил хорошо, переводил мне.

— А что ты там делал?

— Считал, я в этом силен.

— Кого считал?

— Числа. Меня монах в Ипатьевском монастыре учил.

— Ты из церковников?

— Да нет, просто ходил к ним. Пилил, колол дрова — в общем, делал все, что мог. А монахи объясняли, как читать, писать и считать, срисовывать с картинок (по юности любил рисовать. Самое странное, что только левой рукой. Все остальное уверенно делал правой.).

— Считать я тоже умею.

— Давай сравним.

— Давай.

Велели Олегу нести гусиные перья, чернила и бересту. Начали битву средних веков против двадцатого, в котором я учился. Начал Матвей.

— Двенадцать плюс семнадцать.

Ответ сказали практически одновременно и одинаково. Продолжил я.

— Пять плюс пять девять раз.

Смельчак схватился за перо. Этак мы считать будем до вечера… Акимович наблюдал и за нашими подсчетами, и за залом — вдруг кто позовет. Я тут же сказал ответ.

— Ты знал, — возмутился Матюха.

Негодование горело на его честном лице.

— Спроси сам.

— А вот, семь плюс пять и так пять раз?

Глаза горят, сам весел. Как же, поймал обманщика и посрамил. Триумф налицо! Ушкуйника на драной козе не объедешь. Одно слово — молодец! Всякие ипатьевцы верх не возьмут. Но веселился он очень недолго — секунды три. Удар был сокрушителен: шестьдесят. Не поверил. Схватил перо, обмакнул в чернила и бойко начал пачкать бересту. Приятно видеть этакое рвение в молодом человеке, как написал бы великий драматург Александр Николаевич Островский. Однако пара минут у парня на это ушла. Теперь он выглядел несколько обескураженным, а половой удивленным, — видимо, тоже считал.

— Может быть, это случайность?

Я, вспомнив, анекдот с бородой, ответил.

— Второй раз — это будет совпадение, а третий — привычка.

Поняли не сразу. А когда дошло, Олег ржал так, что многие жеребцы позавидовали бы. И все лошади бы присели, как от голоса Ричарда Львиное Сердце. Конец веселью пытался положить обозленный Матвей. Он велел половому стоять подальше. Но не тут-то было. Того стали звать к разным столикам, видимо желая узнать мою простенькую шутку, а заодно заказывая вино и закуску. Эта возня длилась еще минут пятнадцать. Потом, мне все это надоело, я начал зевать, и бросив детские игры, мы продолжили беседу.

— А как же ты выбрался из Дамаска?

— Убежал. А у тебя сабля из дамасской стали?

— Да.

— Дорого отдал?

— Половец хотел очень дорого, мою жизнь. Но взять не успел, срубил я его.

— Так из чего лодки у степняков?

— Делают деревянные поперечины и обтягивают шкурами коней и сайгаков.

— Пробить такую болтом нехитро.

— Да, надо поглядеть, может и верно толковая вещь.

— Рыцарские латы ей не прошибить, это конечно, минус. Но возле каждого в таких доспехах идут подчиненные ему ратники. Вот тех-то можно и достать. А ты мне скажи, как опытный воин, почему сабли приходят на смену мечам? Вроде как мечом невозможно колющий удар нанести?