Какой ты к черту рыцарь, когда голой жопой ежа не убьешь!

А у султана охота на ежей именно этим способом может и была любимейшим делом, кто ж его знает? Дальше шел мат-перемат с отказом покориться, и увенчивала этот шедевр народного творчества достойная концовка:

Этим кончаем, поскольку числа не знаем, и календаря не имеем, месяц на небе, год в книге, а день такой у нас, как и у вас, за это поцелуй в сраку нас!

Богуслав веселился от всей души, сопровождая этот процесс утробным хохотом. Потом вытер навернувшуюся от усилий слезу и спросил:

— Идем к бабам?

Я ввел его в суть конфликта.

Боярин посуровел.

— Перепорю сукиных дочек и выпру за порог всех этих лизоблюдок боярыни! Капка их развела не на похожую, аж десять человек толкутся, будто кроме нее еще за пятью боярынями ухаживать надо! Оставлю Машку с Варькой, для остальных все равно теперь работы нет.

— А Полетте они не понадобятся? Она ведь будет здесь человек новый, неопытный. Желательно еще кого-нибудь поумней, чем эти две свидетельницы чужой похоти оставить.

— Это да, как-то ужасно тупы обе.

— Давай-ка у наших дур и разузнаем, кого кроме них желательно оставить.

— Давай.

Сказано-сделано. Варя просто встала в тупик, а более ушлая Маняша высказалась за две кандидатуры. От всех остальных она проку не видела.

— Сенные-то всегда при деле — то пыль вытирают, то свежему воздуху ток дают, то обувь всем перемывают или протирают, на каждом шагу они нужны: подай-принеси, послать куда-нибудь по нужде кроме них некого. И немного их — всего пятеро.

А наши в болтовне и мерянье нарядов друг друга большую часть дня проводят, а то и просто полдня спят. Трудимся каждый день мы четверо: я, Варька, Аксинья и Домна.

— А кто-нибудь из этих двух в боярских делах разбирается? Во что одеваются боярыни, чем обычно заняты, о чем между собой говорят? — решил узнать я.

— Это Домна. Капитолина с ней вечно по всяким трудным делам советовалась.

— А чем Аксинья хороша?

— У нее руки золотые. Вдруг порвется чего из одежды, так заштопает — вообще шва не видать. Ксюшка все знает, все умеет, все делает очень быстро. Детей лучше всех обиходит, и вообще душа-человек. А поет — заслушаешься!

— А замужние среди ваших баб есть?

— Так они все при мужьях, на ночь по домам расходятся. Не взяли пока только меня, Варьку и Ксюху.

— А Аксинью почему не берут?

— Всем хороша, да страшна, как смертный грех. Мужики ее сторонятся.

— Ладно, хватит болтать! — скомандовал Богуслав. — Пошли на женской половине порядок наводить!

Бабий бунт был махом подавлен привычным рыком «Запорю!», получки были розданы, шестеро нерадивых девок были уволены, а оставшимся Богуслав сказал:

— С сегодняшнего дня над вами главная Мария. Я уезжаю, она пусть пока командует. Любую из вас может в какой захочет день уволить!

Над сенными властвует Варвара. Получку вам всем раздает новый тиун. Все!

Богуслав ушел бродить по терему по другим делам, а я вернулся в свою комнату. Там, после легкой дремы, очухивался и позевывал Николай.

— Не хочешь в Михайловский собор сходить, Великой Панагии поклониться? — спросил он у меня. — Заодно свечку святому Николаю собственной рукой поставишь, может твоя молитва доходчивей моей окажется, верней.

— Да где мне в этом деле против тебя! — трезво оценил я свои способности, — мелкая душонка, нехитрые мысли, духовности ни на грош.

— Не говори зря, сын мой, пути Господни неисповедимы!

— И то верно. Сказано же в Библии — блаженны нищие духом! Вот я точно из них — вершины духа никак не освою.

— Так ты идешь?

— Конечно иду, свечу обязательно нужно поставить. Явно и Невзор нас где-то тут близко поймает, и по безводной степи потом еще ехать долго — помощь святого нужна позарез. А то коли не убьют, так сами от жажды передохнем.

Пока протоиерей собирался в церковь, пришел караван из тяжеловозов с провиантом и пустыми бурдюками. Перс, ведущий степного коня в поводу, тоже был в наличии.

Их стал размещать на постой Богуслав, а мы с протоиереем отправились к храму. По дороге священник рассказывал мне историю иконы.

— Здесь в Переславле славится Оранта Богоматери, написанная самим Алипием. Она восходит к образу Влахернского храма в Константинополе, и имеет те же редкие отличия от других Великих Панагий: на груди у Матери Божьей изображен отрок Иисус-Эммануил, который благословляет людей двумя руками, что тоже большая редкость.