Ничего не пишу о личной жизни артиста. Мне кажется, ему обращение к этой стороне его жизни будет неприятно.

Недаром даже свою книгу, названную «Исповедь», он предварил «чужими словами», сказав, что исповедоваться следует разве что в церкви.

Журналист, чью статью процитировал Стриженов, назвал его «голубоглазым». Актер его поправляет: глаза у него не голубые, а зеленые. А я подумала, что Олег Стриженов – и артист единичный, и глаза у него – зеленые, что встречается чрезвычайно редко.

16.04.15

Кинорежиссер родился четвертого апреля 1932 года в селе Завражье Юрье-вецкого района, умер в 1986, прожив всего 54 года. Похоронен в Париже. И, наверное, я бы не взялась о нем писать – все же отмечаемая в этом году дата -83 года – не круглая, не юбилейная.

Но вот незадача: буквально на днях столкнулась с таким высказыванием Дмитрия Быкова: «Не грех отдать Америке первенство в кино, которое у нас было выдающимся, но не уникальным. Эйзенштейн, Ромм, Калатозов, Довженко, Тарковский – фигуры, не уступающие Бергману, Брессону, Феллини или Гриффиту, но и не затмевающие их». Прочитав сие, я призадумалась.

Можно ли перечислять всех этих российских кинорежиссеров через запятую, в ряд, и нет ли тут подмены, когда гении подравниваются под очень хороших талантливых мастеров?

Андрей Тарковский

Нет, я не киновед, обыкновенный зритель. Но для меня как для зрителя неоспорим РАЗМЕР Сергея Эйзенштейна и Андрея Тарковского, двух «обыкновенных гениев» мирового уровня, занесших нам несколько божественных «песен райских».

Обоим не дали полностью осуществиться, затыкали рот, требовали изменений, не выпускали на экраны, «смывали пленку» как в случае эйзенштейновского «Бежина луга», обоих довели до болезни и смерти, но даже при всем том оба оставили уникальное наследие, уникальный киномир принадлежащий будущему.

Итак, Андрей Тарковский.

Арсений Тарковский

Согласитесь, с таким киноязыком, когда каждая вещь в кадре живет и изменяется, с таким воспроизведением жизни, когда философичность и глубина переплетаются с обнаженно лирическим и поэтическим, с такой живописной и музыкальной эстетикой мы не сталкивались. Нам никто так не говорил о красоте и загадке Земли, о тепле домашнего очага, о притяжении родного дома, о чистоте и сложности детства. О жестокости и святости нашей истории. О невозможности уйти от себя.

Мария Вишнякова – мать Андрея

О терзаниях совести и неизбывном чувстве вины – перед матерью, перед женщиной, перед ребенком…

Кстати, в годы, когда детство воспринималось художниками под знаком фрейдизма, Тарковский подходит к нему иначе, по-своему. И все это не в сухих назидательных картинах, а драматично, сильно, на самом высоком градусе работы режиссера, оператора и актеров.

Пишу это и думаю о бесконечных мучениях, выпавших на долю гения, о пытках цензурой («Андрей Рублев», «Солярис», «Сталкер») о пытках малотиражностью («Зеркало», «Сталкер»), о пытках невыхода на экран, пятилетнего лежания на полке («Андрей Рублев»). Зачем? Почему? Каким коммунистическим богам в угоду? Не довольно ли художнику его собственных мучений, его ночных кошмаров, его недовольства собой?

Сегодня все утро смотрела наиболее спорную и «непонятную» картину Тарковского, его мучительную исповедь – «Зеркало». Смотрела восстановленную группой Шахназарова в 2008 году версию. Впечатление, что художник правильно удалил некоторые длинноты.

Маргарита Терехова

Не помню в том варианте, который видела на советском экране, «испанских сцен», длинного эпизода со стрельбищем, совершенно «роммовских» кадров беснующихся маоистов, атомного гриба и заполненной народом и знаменами Красной площади.

Возможно, я просто эти кадры забыла, но по ощущению – они лишние, хотя, как и все прочее, сняты великолепно.

Что невозможно забыть уже с первого просмотра фильма – это вступление, заставку. Не припомню такого ни у кого другого. Разве что в русских сказках часто есть зачин, то, чем так чудесно воспользовался молодой Пушкин, написав «Лукоморье», своеобразный сказочный ключ к своему «Руслану».

Джиневра де Бенчи. Портрет кисти Леонардо да Винчи

Так и у Тарковского – вступление о мальчике-заике, который на наших глазах, благодаря чудо-доктору, обретает возможность говорить, – это некая притчевая схема всего последующего. Художник должен освободиться от всех оков – и говорить зрителю правду, только правду, одну только правду.

Такой же – редкий по воздействию притчевый зачин – мы встречаем в «Андрее Рублеве», в его самом первом эпизоде – полете мужика.

Невероятная сцена, захватывающая, достоверная, словно увиденная очевидцем-современником. Помню, в Италии мы показывали этот бессловесный эпизод своим друзьям-итальянцам, чтобы приохотить их к русским фильмам и к русской истории.