Мама в ответ пожимает плечами:

– "Ты преувеличиваешь, Арно! Ты - Крест мой. Ты - вечный трус. Кто тебя просил называться толстовцем?! Твое поведение недостойно нас Рыцарей. Истинный немец должен идти на Войну и Умереть, если что... Да, они могут прийти. Да, они могут убить нас.

Ты думаешь, я... Я побегу от этого быдла? Да, мы переезжали из дому в дом. Мы - подданные Российской Империи и ежели наша с тобой Родина принимала Закон, согласно коему...

Ужасный Закон. Несправедливый. Кощунственный. Но - Закон! И любой Истинный Рыцарь ОБЯЗАН ПОДЧИНИТЬСЯ ЗАКОНУ, как бы ни был этот Закон несправедлив! Это Суть - Рыцарства. Нашего - НЕМЕЦКОГО Рыцарства.

Поэтому мы - переезжали. Но бежать от убийц, негодяев и Хамов. Я никуда не побегу. Верней, - побегу. Но лишь - за мужем! По его Воле, Приказу и Требованью!"

И вот мы живем в "охотничьем домике", ожидая неизвестно чего. Каждый вечер мама зажигает свечи над старинным роялем и они с моей старшей сестрой садятся за пожелтелые ноты, кои каким-то мистическим образом нашлись здесь - в карельской глуши.

Я сижу у самой двери, прислонясь спиной к печи и мне тепло и уютно, а дядя Арно сидит рядом со мной и курит трубку. У нас уже почти нет хорошего табака, но дядя нарочно ездит в Петрозаводск и выменивает что-нибудь на табак. Такой уж он человек. Не может курить "самосад". Толстовец.

С улицы шум, - слышно как подъехали сани. Да не одни - много!

Я вскакиваю и кричу: "Это - папа!" - и сразу же осекаюсь. У дяди Арнольда какой-то стеклянный взгляд. Он трясущимися руками начинает выбивать трубку прямо на пол и растаптывать табачный пепел по былому паркету. Я не верю своим глазам, - табачный пепел трудно отмыть - фрау Краузе необычайно расстроится.

Сзади раздается сухой мамин голос:

– "Не обращай внимания, Аннхен. У дочери настоящего Рыцаря нет ни нервов, ни - трясущихся рук! Ты сбилась. Раз-и, два-и..."

Дядя Арнольд отпирает дверь в нашу комнату, в прихожей уже сгрудились слуги. Они - и вышли из своей комнаты, и в то же время, - как бы пытаются спрятаться - здесь, среди вешалок.

В дверь бьют чем-то тяжелым. Дядя откашливается, кивает старому Фрицу и тот отпирает огромную дверь.

Я на всю жизнь запомнил их лица. Потом - на всяких малинах, да кичах мне говорили: "Комиссары - жиды! Продали Русь инородцам!" Не знаю...

Они зашли какою-то темной, серою массой. Человек двадцать. Из семи тех, кого я успел увидать, да запомнить - еврейские лица были у одного, может двух. Остальные же... Испитые лица уличной мрази. Люмпенов, как их называли мои домашние учителя.

И еще - я запомнил их выражения лиц. Они смотрели на нашу мебель, как голодные сироты - на господскую елку. Кто-то из них сразу же потянул бархатную гардину, она захрустела, оторвалась и чекист... Бросил ее куда-то назад с криком:

– "Примите кто-нибудь. И давайте мешки. А то - не хватит!"

В следующий миг дядя Арнольд подхватил меня на руки и с силой бросил прямо в окно с криком:

– "Беги, Клаус! Они всех перебьют!" - грохнул выстрел.

В следующий миг я с головой провалился в высокий сугроб, выбрался из него и побежал, что есть сил, а за мною все хлопали и хлопали выстрелы.

Когда я упал в снег, совсем обессиленный, я понял, что из меня течет кровь. Я немного порезался, вылетая через застекленное окно, и теперь у меня чуток кровило со лба и щеки. Я не знал, что мне делать и... Я вернулся назад. Кружным путем. Под утро.

Я вернулся, чтоб услыхать, как кричат мама и Аннхен. И фрау Краузе. И ее дочь Паула. И фроляйн Мильх...

А я лежал в снегу и все это слушал и - ничего не мог сделать. Я даже не умел стрелять - потому что мне в ту ночь было лишь десять.

Потом... Чекисты уехали, а я бегал вокруг горящего дома и - не мог ничего. Единственное что меня утешало: маму и Аннхен убили под утро. Об этом говорили сами чекисты, когда садились на свои груженые сани. А еще они сравнивали маму и Аннхен, как - женщин.

Когда все догорело, я пробрался на бывшую кухню. Я нашел их. Они лежали там - рядышком, сильно обгорелые - лицом вниз. Видно их - то ли облили чем-нибудь, то ли - посыпали порохом, потому что... Остались лишь обгорелые кости с ошметками мяса и я только лишь по размерам, да остаткам одежды различил тело мамы и Аннхен.

В обгорелых черепах с остатками волос на них были дырки. В районе затылка. А кости рук так и остались сведенными за спиной и огонь так и не дожрал остатки веревок, коими они были скручены.

И я сидел над телами и возносил Хвалу Господу, что все кончилось именно так: пуля в затылок - легкая смерть.

Знаете... Я не мог долго быть рядом с ними. Я, как сын офицера и Рыцаря - знал, как убивать, и - как умирать, ежели что, но... Эти два обгорелые трупа не были моими мамой и Аннхен. Мама и Аннхен вознеслись прямо на небо, а это... Тлен и чей-то пепел.