Я забросал трупы снегом - жирным, почернелым с запахом горелого сала и копоти, извинился пред телами слуг, что не могу их прикрыть и пошел искать дядю Арнольда.

Я не нашел его среди прочих и решил, что он - верно, был убит сразу в прихожей, а там - все здорово выгорело.

Меньше всего пострадал бывший кабинет моего отца. Я забрался в него, собрал все теплые вещи, что смог надеть на себя и вышел из дому, чтоб никогда в него не вернуться.

Чекисты забрали почти что все, кроме того, что им невозможно было - ни носить, ни продать. Поэтому я шел по карельскому лесу в парадной шинели офицера Императорской Гвардии и полы ее волочились за мной.

Шинель быстро отсырела, намокла и стала как камень тянуть меня за собой. Тогда я решил бросить ее, и уже снимая, случайно сунул руку в карман - там я вдруг нащупал крохотный золотой медальон с гравировкой и маминым лицом на эмали. Я - Верующий и во всем вижу Волю Божию. Я понял, что Господь послал мне его - неспроста. Я отрезал от тяжкой шинели шнур к аксельбантам, продел его в дужку последней памятки о матушке и надел шнурок на шею.

Я (даже в десять лет!) знал, что это - ошибка, коя может стоить мне жизни. Но я - Рыцарь и готов был рискнуть.

Я очнулся. Снова раскрылась дверь к проверяющим и былой унтер Потапыч, щурясь, громко прочел:

– "Крафт! Эй, Граф - твоя очередь!"

Я вошел в длинную, похожую на извилистый коридор учительскую "Образцовой колонии для беспризорников" и сразу понял - они выследили меня.

Комната была заполнена людьми в штатском, по одному виду коих можно было сказать, - ЧеКа. Столько лет, столько дней я скрывался от них... И вот теперь - все. Они меня взяли.

Во главе стола сидел длинный худощавый человек в выцветшей гимнастерке с козлиным лицом и бородкой. Он читал какие-то бумажки, сложенные перед ним. Не глядя на меня, он указал рукой на ряд стульев и я хотел сесть на ближайший. Кто-то вовремя прошептал:

– "Атенсьон!" - и я увидал, что у стула ножка надломлена. Я поменял его и другой человек со смехом добавил что-то еще. На чьем-то птичьем. Слишком поздно я осознал, что у этого стула непрочная спинка и чуть не упал.

Кто-то чуть засмеялся, кто-то что-то шепнул. В длинной темной комнате будто бы ожили десятки теней. В этот миг козлоликий чекист, тряся своей редкой бородкой , прочел:

– "Крафт Николай Янович - немец, атеист, родился в Ташкенте в 1911 году в семье инженера-путейца. Отец - комиссар Путей Сообщения Туркестанской Республики. Казнен вместе со всею семьей в дни басмаческого выступления... Круглый сирота.

Поступил в колонию три недели назад из тифозного карантина после выздоровления от сыпняка. Свободно говорит по-немецки, по-русски - с сильным акцентом. Пользуется непререкаемым авторитетом среди прочих воспитанников. Кличка, - производная от фамилии - Граф. Все верно?"

Я чуть кивнул. Козлоликий показал мне старую затертую фотографию с человеком в форме путейца, обнимающего такую же светловолосую женщину и трех детей. Я кивнул еще раз. "Да, это мы - Крафты". Так мне сказал тот, умиравший от тифа парнишечка.

Сам не знаю, - почему я его подобрал. Он бредил по-нашему, по-немецки, а никто не мог разобрать и все думали его бросить.

Я случайно пристал к той компании. Меня с улицы взяли воры, кои и научили всяким премудростям. Как вскрыть замок, как взломать дверь, иль залезть в форточку. Лет пять так и жил, а когда всех повязали, "сорвался" с пересылки.

На той пересылке я "погонялово" получил, а по малолетству меня не шибко-то охраняли. Вот и "спрыгнул".

Пристал к мелкоте, а потом - дернула меня нелегкая ходить за умирающим! (Видно, и укусила меня в эти дни вошь.) Когда парень помер, будто сам Господь подсказал мне, и взял я из тряпья и лохмотьев старую фотографию и справку - "Свидетельство о Рождении", выданное комиссариатом Туркестанской Республики.

Когда очнулся, все кругом меня звали - Крафт и всячески нянчились. Я и думать не мог, что папаша этого Крафта прославился комиссаром и мальчонку все эти годы искало ЧеКа!

– "А это... Откуда он у тебя?"

Козлоликий чекист держал за почернелый шнурок крохотный золотой медальон с инкрустациями. Медальон был открыт и из него на меня глядел лик моей мамы. И я знал...

– "Нашел".

– "Точно нашел? Не украл?"

– "Я - не вор. Нашел".

Чекист задумчиво посмотрел на меня, а потом еще раз на мамино изображение на драгоценной эмали. Тихо пробормотал:

– "Странная штука Наследственность. Ты нисколько не похож на своих же родителей, а на эту женщину... Как родной сын.

Дорогая вещица. Что ж не продал-то?"

– "Понравилась. Дорогая, - вот и понравилась".

Чекист, не выпуская из рук крутящийся на шнурке медальон, достал какую-то папку, и протягивая ее мне, вдруг спросил:

– "Посмотри-ка на эти вот фотографии. Не узнаешь ли там кого? Посмотри повнимательней".

Я сразу же узнал их. Они сидели с красными бантами, да в солдатских папахах. Я запомнил их лица - тех, кто приезжал в тот вечер к нам в дом. Узнал ли я их? Как я мог - забыть хоть единого?!