— Ясно, — сказал Вирхов, — теперь понятно, почему на каминной решетке в Аничковом была сажа, а на мраморной доске следы ног. Говори дальше. С какой целью совершал поджог?

— У меня цели не было, только отцовская святая воля, — снова перекрестился Клавка.

— И чем он объяснял свою отцовскую волю? — нахмурился Вирхов. — Почему ты поджигал портреты императора Петра Великого?

— Чтобы Марии Федоровне досадить… А эти портреты — антихристовы лики, и если они сгорят в огне, то будут гореть в огне и все Романовы, дьяволовы отродья, захватчики и осквернители Святой Руси, так папанька говорил.

— Это стиль пламенного публициста Адриана Ураганова? — Вирхов повел глазами в сторону затихшего кандидата и снова уставился на мальчишку. — А зачем ты убил мещанку Аглаю Фомину?

— Я никого не убивал! Богом клянусь! Вот те истинный крест. — Клавка отступил на шаг назад. — В своем грехе повинюсь, покаюсь, секите повинную голову. Но чужой грех брать на себя не буду. Заповедь чту, не преступаю через кровь человеческую…

Вирхов встал и, заложив обе руки за спину, в раздумье расхаживал от своего письменного стола к окну и обратно.

— Что с тобой делать, дураком этаким, ума не приложу. — Он остановился и навис над несовершеннолетним преступником. — Готов ли ты отвечать за свои преступные деяния?

Клавка побледнел, сглотнул слюну.

— Вы меня закуете в кандалы?

От неожиданности Вирхов вздрогнул.

— Нет, ответ тебе придется держать более суровый. Готовься, молись. Отойди к окну от греха подальше.

Карл Иванович проследил, пока мальчишка прошлепает босыми ногами к окну, и только после этого направился к письмоводителю и что-то шепнул ему на ухо. Письмоводитель выскользнул из дверей кабинета.

Вирхов же остался стоять, прислушиваясь к Клавкиному торопливому бормотанью.

— Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Господи помилуй, Господи помилуй…

Не прошло и пяти минут, как в кабинете появился в сопровождении письмоводителя Роман Закряжный, смиренный и кроткий.

— Ну что, Роман Мстиславович, как вам наши казенные деревянные пуховики? — Вирхов вглядывался в исхудавшее костистое лицо портретиста.

— На все воля Божья, господин Вирхов, — ответил Закряжный. — Видно, прогневил я силы небесные образами супостата…

— С Господом Богом разбирайтесь сами, без меня, — сказал как можно ласковее Вирхов. — А вот ответьте мне, голубчик, много ли вам надо молиться, чтобы простить злодея, уничтожившего ваши полотна?

— Я его уже простил, — тихо заверил Закряжный.

— Вы убеждены в этом?

— Совершенно. Если встречу его на путях земных, облобызаю по-братски и в ноги поклонюсь… Избавил от морока, колдовства, служения Антихристу.

— А я бы с удовольствием посмотрел на эту вашу встречу. — Вирхов, придвинулся поближе к Закряжному. — Видите ли, сударь, поджигатель ваших полотен находится здесь — вон мальчишка стоит у окна, Клавдием зовут. Во всем признался.

Художник перевел взгляд к окну и стал разглядывать курчавого губошлепа. Вирхов нутром чувствовал, что Закряжный пока еще далек от ярости и жажды мщения.

— Сам бы он, конечно, не додумался, отец науськал, угрожал расправой…

— А почему он поджигал мои картины? — спросил кротко портретист.

— Его отец был пациентом желтого дома, во всех своих бедах винил Вдовствующую Императрицу… Вот ее дворец да опекаемые ею учреждения и стали жертвой, а в них ваши полотна, которые так легко воспламеняются.

Карл Иванович говорил долго и сбивчиво, обращая внимание лишь на то, чтобы художник не бросился и прямо здесь не прибил трясущегося от страха воришку.

— Это судьба, — сказал наконец дрогнувшим голосом Роман Закряжный.

— Да, да, судьба, рок, провидение, фатум… — подхватил Вирхов. — Я вижу, господин Закряжный, вы действительно очистились духом, кротки стали, аки агнец Божий…

— Это — судьба, — повторил Закряжный. — Господин следователь, позвольте мне взять этого мальчишку на воспитание.

Вирхов поперхнулся и уставился на художника.

— Предстоит судебное разбирательство, господин Закряжный, и будущее ребенка еще под вопросом.

— Посодействуйте, Карл Иваныч, замолвите словечко, век Бога молить за вас буду, — с необычной горячностью обратился к Вирхову живописец. — Я вам не все рассказал о себе. Умолчал о позорных страницах жизни своей. Но Бог взял — Бог и дал.