Доктор, несмотря на очевидное напряжение старших Муромцевых, да и самой Муры, стараясь сохранить шутливый тон, возразил:

— Мне уж не по возрасту, дорогая Мария Николаевна, манифестировать. Это все забавы студенческие. А я уж стар.

— Нет! — с горячностью опровергла Мура. — Вы молоды! И не говорите мне о вашей старости! Вот генерал Фанфалькин — тот действительно старик!

— Какой генерал? — доктор поднял бровь. — Герой? Новый кумир?

— Если пойдете со мной, расскажу, — пообещала Мура. — А вы его не знаете?

— Расспросите генеральшу Зонберг, — нелюбезно встрял профессор, — она наверняка о нем наслышана.

— Да, ведь ее покойный муж воевал на Шипке! — добавила со значением Елизавета Викентьевна.

— Понял, — сказал доктор, — герой Турецкой кампании… Это как-то связано с началом боевых действий? Новый назначенец?

Однако Муромцевы, оставив доктора в недоумении по поводу нового персонажа на российской исторической сцене, далее обсуждать генерала Фанфалькина не пожелали.

— Если проводите Мурочку до Дворцовой, окажете неоценимую услугу материнскому сердцу, — сочла нужным сменить тему Елизавета Викентьевна.

Ей казалось, что лучше, если Мура расскажет Климу Кирилловичу о помолвке Брунгильды по дороге, — доктору будет не так неприятно.

Минут через десять доктор Коровкин и бестужевка Мура Муромцева шествовали по Четвертой линии Васильевского острова с флагом в руках. Флаг нес доктор. Первоначальная неловкость быстро исчезла: то тут, то там мелькали женские и мужские фигуры с флагами и транспарантами. Некоторые несли иконы.

— А моя подруга Зина Безсонова собирается на фронт, — объявила Мура, заглядывая в лицо доктору. — Вы ее осуждаете?

— Не имею права, — серьезно ответил доктор. — Хотя война дело не женское.

— Даже если она едет к жениху?

— Даже если так. Ваша подруга неразумная девочка. Вы думаете, жених обрадуется ее приезду? Война страшна и для мужчин, слишком много страданий, крови.

Они свернули на набережную, пересекли проезжую часть и двинулись вдоль парапета до сходней на лед Невы, где наняли катал, и заскользили по ледяной дорожке, очерченной по бокам пушистыми елочками. Финские сани, ведомые опытными перевозчиками, двигались по колее резво.

Доктор Коровкин испытывал странное чувство; он сидел, обхватив двумя руками древко флага, и поглядывал на разрумянившуюся Муру — все происходящее казалось какой-то детской игрой.

На набережной их захватил человеческий поток, двигавшийся к Дворцовой: толпы студентов и штатских вперемешку с дамами запрудили не только набережную, но и параллельные улицы, модные шубы и форменные плащи соседствовали с чуйками и потертыми пальто бедняков. Порядок охраняли городовые с блестящими номерами на груди. Казалось, весь Петербург объединяло одно желание — жажда возмездия японцам за дерзкое нападение на русский флот у Порт-Артура. Тут и там гремело громкое «Ура!», летели в воздух шапки и фуражки, иногда из толпы выхватывали моряков и все с тем же громоподобным возгласом принимались качать их.

Естественно, в клокотавшем на Дворцовой человеческом море Мура и доктор не смогли отыскать бестужевок и остановились рядом со студентами из Технологического института; пуговицы их шинелей украшала характерная эмблема: скрещенные гаечный ключ и молот. Один из них держал в обнимку моченый арбуз и, отрезая ломти, угощал товарищей.

— Не желаете ли? — обернулся студент к Муре и доктору. — Вкусно!

При этом он вытягивал шею и разыскивал: кого-то взглядом в толпе.

— Нет, благодарю вас, — отказался доктор, чувствуя себя мальчишкой.

— А напрасно, — послышались голоса дружков арбузника, — Костя сам его вырастил!

— У себя в кадке, на кухне!

— Соколов у нас талантливый и даже гениальный!

Приступ всеобщего хохота поразил доктора: веселье казалось ему неуместным. Впрочем, скоро бесшабашный хохот был перекрыт пением: кто-то в толпе завел гимн «Славься, славься», и многотысячная толпа подхватила его, затем этот гимн сменил «Боже, царя храни», — и все закончилось очередным русским «ура». Сильный мороз щипал щеки, уши, на ногах мерзли пальцы, но народ и не думал уходить с площади. «Переживаем исторический момент», — загудел чей-то бас над ухом Клима Кирилловича. Он оглянулся, — радостные, оживленные лица были направлены к окнам дворца: там, сквозь запотевшие стекла мелькали военные мундиры, золотые н серебряные эполеты.

На балконе появился Государь. Доктор Коровкин и Мура и не заметили, как развеселый студент передал товарищам арбуз и стал протискиваться поближе к балкону.

Слова российского самодержца едва-едва долетали до слуха Муры. Он благодарил своих верноподданных и обещал скорую и блестящую победу. Мура слушала его, затаив дыхание.

Однако едва отзвучали последние звуки царской речи и раздались восторженные крики толпы, всеобщую гармонию слиянности властителя и его подданных нарушил жуткий нечеловеческий крик.