Шрифт:
— А от кого ты собираешься защищать СССР?
— Понятное дело, от врагов. Но только вредят больше не враги внешние, а враги внутренние. А еще больше вредим мы. Все мы. Вредим сами себе.
— Не понял?
— Вот поэтому, товарищ представитель органов госбезопасности, мы об этом поговорим не здесь и не сейчас, — Макс внимательно посмотрел Колесниченко в глаза.
Тот промолчал.
Ужин прошел в атмосфере взаимопонимания и, так сказать, непротивления злу. Сели на маленькой кухоньке, за кухонным столом, разносолов, конечно же, не было — чай, пирожные «трубочка» (мама Макима была донором и ей выдавали после сдачи крови такой вот паек), оладьи с малиновым вареньем (бабушка напекла), конфеты «Школьные» (в семье Зверевых не жаловали шоколад, а больше любили пастилу). Ну, такое типичное чаепитие в семье среднестатистического советского интеллигента.
Татьяна Прокофьевна пыталась и здесь командовать, как всегда, Макс деликатно молчал, а Колесниченко мягко уклонялся от ее стрел, направленных на подавление воли и полное подчинение ее командирским замашкам.
— Вы, Сережа, с моим оболтусом построже давайте. Он, конечно, не хулиган какой, учится хорошо, но такой размазня, просто разгильдяй какой-то… Несобранный, рассеянный, витает в облаках…
— Разве? — деланно удивился «милиционер». — Я, конечно, не очень хорошо знаю Максима (многозначительный взгляд на Зверя), но по первому впечатлению не сказал бы, что он размазня (еще один взгляд — ну, да, размазал недавно двоих по асфальту). Скорее, Максим просто такая вещь в себе, шкатулка с секретом. Например, Вы же не знаете, а Ваш сын пишет стихи (снова взгляд и ехидная улыбка — давай, выкручивайся). И хорошие стихи, правда, Максим? — Сергей улыбался, но глаза его были холодны. Там щелкали расчеты, мелькали цифры и подводились мгновенные итоги.
— Неужели? — непритворно удивилась Зверева. — Наверное, в мать пошел. Я тоже в юности стихи писала.
«Господи, только бы не стала выволакивать свои стихи сейчас», — с тоской подумал Макс.
Но Татьяна Прокофьевна в этот раз не стала переводить разговор на себя любимую, а заинтересованно посмотрела на сына.
— Максим, ты мне никогда не показывал… Ты давно стихи пишешь?
Макс свирепо посмотрел на Колесниченко. Тот безмятежно улыбался.
— Мама стихи — вещь интимная, понимаешь? Ты мне ведь тоже не показывала свои стихи, правда?
Татьяна Прокофьевна пас не приняла и намек сына пропустила между ушей.
— Скажешь тоже! Я — твоя мать, с чего это я тебе буду показывать свои стихи. Они, во-первых, взрослые, а, во-вторых, это ты мой сын. Ты мне должен показывать что-то, а не я тебе.
— У меня, знаешь ли, тоже стихи взрослые. Нет, не про девочку, в которую влюбился, нет.
— А про что?
— Ну, мама, ты даешь! Прямо как по Жванецкому — один будет выходить и читать произведение, а другой тут же будет объяснять, о чем это, да? О чем стихи? Да обо всем! Обо мне, об окружающем меня мире, о людях… Вот, например, стихи о пуле!
— О пуле? — теперь уже был удивлен КГБ-шник.
Ну, о пуле, обо мне… Вот, слушайте…
Я — пуля на излете, Летящая во тьму И нет в моем полете Ни сердцу, ни уму Ни цели нет, ни места И нет пути назад Везде в полях окрестных Такие же лежат Я упаду куда-то Лететь недолго мне Я — рядовая дата Не на своей войне.Воцарилась тишина. Первой, конечно же, неловкое молчание нарушила мама.
— Ну, в принципе, неплохо. Рифма хорошая, ритм. Но какое-то похоронное настроение… Почему лететь недолго? Куда упаду? Почему не на своей войне, при чем тут война вообще? — Татьяна Прокофьевна снова оседлала своего любимого конька. Она разбиралась во всем, ее мнение было главным и все люди на земле должны быть благодарны ей за то, что она это свое мнение соизволила высказать.
Макс молчал. А Сергей Колесниченко как-то очень уж задумчиво посмотрел на Максима.
— Да уж… По-взрослому, ничего не скажу… А еще что-нибудь можешь прочесть?
— Почему нет? Пожалуйста.
И Макс, глядя в упор на Колесниченко, стал читать.
— Не все на свете можно объяснить Не все, что в мире есть, дано измерить Когда течет ручей, ты хочешь пить Когда надежда есть, ты хочешь верить Но нужен ли очередной вопрос? И что с того, что ты ответ узнаешь? Ты думал, что во сне опять летаешь, А оказалось, что ты просто рос. Воспринимай все так, как видишь сам И ты откроешь многое впервые Стремиться к неизведанным мирам Почетнее, чем знать, что есть такие. И музыка — гармоний тонких нить В иное лишь тебе откроет двери Не все на свете можно объяснить, Не все, что в мире есть, дано измерить!На этот раз замолчала и Татьяна Прокофьевна. Наверное, все же осознала, что 12-летний мальчик читает стихи, которые не всякий взрослый напишет. Феномен Ники Турбиной в СССР раскроется только в 80-х, она ведь только родилась — в 1974 году. Поэтому стихи Максима Зверева, которые он напишет только через двадцать лет, сейчас произвели на его мать сильное впечатление. И не только на мать…
— Спасибо, Максим. Я тебя понял. Но, думаю, чтобы тебя понять лучше, нам надо еще встретится. — Колесниченко сделал паузу. Потом встал из-за стола.