О’Хара стащил с головы шляпу и рукой отер пот со лба. Он должен затаиться, собрать и проверить информацию, чтобы действовать наверняка. Ему требуются доказательства. Например, портрет ее матери. Письмо. Фамильная Библия с перечислением всех членов семьи и важнейших дат.

Водрузив шляпу на голову, Краскер направился к своей костлявой лошаденке. Пока он шпионит здесь, Бад выслеживает отца и дочь в другом караване. Бал Фоли узнал в Макнайте того охотника за девочкой, о котором их предупредили. Конкурент. Боясь, что Макнайт опознает его, Бад и носа не высовывал на люди. Он отправился назад и будет проверять другие караваны, пока Макнайт не уберется отсюда. Ну, это и к лучшему. Краскер любил работать в одиночку.

Отныне ему придется быть еще более осмотрительным… Он едва не испортил все дело неудачей с этой девчонкой, с Ребеккой. Он бы никогда не отправился за ней в прерию, особенно если бы точно знал, что это не она. Но было так темно, и она была так молода… И она была так напугана… Даже воспоминание о ее молодом, гибком теле, в панике извивающемся под тяжестью его возбужденного тела, заставило О’Хара разволноваться. Краскер грязно выругался. Тогда он слишком много выпил и не сообразил покрепче заткнуть ей рот, чтобы девчонка не начала звать на помощь. Ему не оставалось ничего другого, как пуститься наутек, и поначалу он даже опасался, что Ребекка опознает его. Теперь стало ясно, что этого не случится. Но тот факт, что он, неузнанный, может продолжать существовать рядом с ней, еще более усиливал его физическое возбуждение.

Почесав пах, Краскер еще раз сально выругался и сплюнул. Об этом ему следует забыть. Сначала дело. Сначала деньги.

Но как только он выполнит свою работу и получит за нее деньги, он купит себе самую молоденькую девочку, которую только сможет отыскать, и даст волю чувствам, которые принято скрывать.

Отец кашлял всю ночь. В полночь Эбби проснулась от его сухого лающего хрипа, от громкой одышки. Кашель не останавливался, и девушка увидела своего отца.

— Пойдем в фургон. Ты кашляешь, оттого что спишь на холодной земле.

— Нет, мне скоро станет… — и он вновь разразился кашлем.

— Забирайся лучше в фургон, — настаивала Эбби. — Если ты заболеешь, нам придется туго. А внизу могу спать я.

— Так не положено, — запротестовал мистер Блисс. Эбби потрясла его за плечо, и он сел. Будь я проклята, если положено так, подумала Эбби, но вслух сказала:

— Уже светает. Я больше не усну. Лучше я разведу костер и приготовлю кофе. И немного попишу, — добавила Эбби. Она давно уже ничего не записывала в свой блокнотик.

Когда отец устроился на ее кровати, Эбби взяла шаль и набросила ее на себя. Застегнув поверх широкой шали ремень, чтобы концы ее не мешали работать, Эбби надела сапоги. Что за ужасное зрелище, подумала о себе Эбби: коса перекинута через плечо, а ночная юбка выставлена на всеобщее обозрение. Когда они жили в Лебаноне, она и помыслить не могла о том, чтобы в таком виде выйти на люди. Но жизнь на колесах требовала от каждого определенного компромисса со своими привычками и понятиями, и скромностью иногда приходилось пренебрегать. Слава Богу, было еще темно, и поблизости никого не было.

Эбби развела огонь, вскипятила воду и приготовила отцу настой из трав с ложечкой драгоценного меда. Отец непрестанно кашлял, но Эбби была уверена, что ему станет лучше, как только он примет настой.

Мистер Блисс выпил целебный напиток и упал на подушку. Эбби поняла, что он обессилен. Болезнь подавила и тело, и дух. А что если ему станет еще хуже?

Эбби никогда не думала о том, что может потерять отца. После смерти мамы даже мысль о возможной потере была кощунственно-недопустимой. Но теперь, когда тело папы сотрясалось от приступов кашля, а лоб горел, Эбби не могла не подумать о самом страшном. Что если ему будет все хуже и хуже? Так происходит со многими. Каждый день переселенцы минуют могилы, расположенные вдоль дороги. Дети, женщины с новорожденными, а чаще всего — мужчины. Вот что пугало Эбби. Разумом она понимала, что дело заключалось в том, что просто-напросто среди переселенцев мужчин было больше, но логика в таком деле не помогала.

Эбби заглянула вглубь фургона. Вглядываясь в его пещерную пустоту, она прислушалась к тому, как тяжело дышит и молится ее отец.

Пощади его, Господи! Не забирай у меня папу! Не оставляй меня одну, без семьи! Пожалуйста, Господи. Я сделаю все, что ты потребуешь от меня. Пусть только папа поправится.

Через некоторое время кашель утих, и папа уснул. Дыхание его стало мягким и спокойным, и Эбби, наконец, перестала волноваться. Чтобы не угас ее маленький костерок она подбросила в него несколько поленьев. На востоке блеснул первый лучик зари. Скоро начнется повседневная лагерная суета. Наверное, сегодня караван выступит в путь раньше, чем обычно, чтобы наверстать упущенное время. Но пока все было спокойно. Только ветер приносил из прерии запахи дикой природы, пенье птиц и жужжание насекомых. Здесь все было непривычным. В Миссури все были иначе. Эбби сидела на стуле, уперев ноги в перекладину под сиденьем и обхватив колени руками. Ожидая, когда закипит кофе, она размечталась. Неожиданно раздумья ее были прерваны:

— Не могу ли я напроситься на кофе?

Таннер. Молодой человек вступил в кружок света, отбрасываемого неярким костром. Эбби затаила дыхание. Она как раз думала о нем, вернее, старалась не думать, и вот он тут как тут, появился, словно по мановению волшебной палочки. Несмотря на ее постоянные усилия не поддаваться чувствам, сердце девушки колотилось, как бешеное. В тот же миг Эбби приняла более женственную позу: опустила ноги на землю, а руки положила на колени. Но вот прическа… И… ночная рубашка! Девушка перекинула за спину непереплетенную с утра косу и потуже закуталась в шаль.