Эбби улыбнулась. Она была счастлива уже тем, что находится рядом с ним, слышит его голос, любуется его движениями и выражением его лица. Ощущение счастья стало законченным, когда Таннер сказал, что в Орегоне нужны учителя. Может ли жизнь быть лучше, чем она была в эту минуту?

Он может поцеловать меня.

Эбби отогнала от себя эту нечестивую мысль, но окончательно избавиться он нее она так и не смогла. Если бы он поцеловал ее сегодня, она была бы самой счастливой девушкой на земле, нет, самой благодарной женщиной.

Чувство беспокойства, которое Эбби испытывала уже давно, это жгучее любопытство с появлением Таннера еще больше обострилось.

Эбби поерзала на стуле, потом подняла глаза и встретила немигающий взгляд молодого человека. О чем, бишь, они разговаривали? Ах да… об Орегоне. О школе.

— Я… я рассчитываю открыть в Орегоне школу, — произнесла Эбби, надеясь, что за время ее мечтаний предмет разговора не изменился.

Взгляд Таннера стал сосредоточеннее.

— А вы что же… учительница?

— Поздно уже… — глава семьи встал, грубо прервав разговор и не дав Эбби возможности ответить. Девушка разочарованно нахмурилась. Почему счастье должно так быстро кончиться? Но Таннер не стал испытывать терпение отца. Он встал, продолжая, однако, напряженно всматриваться в ее лицо. Эбби внутренне всем своим существом подалась ему навстречу. Как бы она хотела побыть с ним еще хоть минутку наедине!

— Благодарю вас за изысканный обед, Эбби. Не помню, чтобы я ел что-нибудь вкуснее, — сказал Таннер, не давая возможности ее отцу уличить его в невежливости.

Попрощавшись, Таннер ушел.

— Эбигэйл, держись от него подальше. Ты меня понимаешь? Держись подальше от этого человека.

Эбби со страхом смотрела, как нервно жестикулирует отец.

— Но почему? — потребовала она ответа, когда он переносил стулья в фургон. — Почему он так не нравится тебе?

— Потому что молодой женщине, как ты, он не пара.

Услышав бесповоротное утверждение отца, Эбби вся сжалась.

— Это преподобный отец мне не пара. Но Таннер… очень даже мне подходит. Только ты…

— Таннер? Ты сказала Таннер? Не мистер Макнайт? — Роберт Блисс с треском захлопнул заднюю стенку фургона. — Он вульгарный человек. Он относится к тебе без должного уважения. Он не имеет права так себя вести.

— Как ты можешь так говорить? — взмолилась Эбби, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать разговаривать в полный голос и не сделать свои тайны предметом обсуждения соседей.

— Дочка, сегодня он разыгрывал роль перед тобой. Ничего более. Похоже, что это и есть его настоящее занятие, и он потряс тебя. Но из меня ему не удастся сделать дурака. Ему ни на минуту не удалось ввести меня в заблуждение.

Эбби понимала, что больше ей нечего ждать от отца, но она была совершенно убита его недобрым отношением к Таннеру. С большим, трудом ей удалось подавить свой гнев.

— Знаешь, Сара Левис говорила мне, что сначала ее папа тоже не одобрял Виктора. Но в конце концов он изменил свое мнение. Сейчас тебе не нравится Таннер Макнайт, первый мужчина, который вызвал во мне ответный интерес, и ты прав, ему удалось поразить меня. Но я не верю, что он притворялся. — Девушка вздохнула и продолжала. — Интересно, все ли отцы порицают выбор своих дочерей? Ты тоже не нравился маминому папе?

Роберт Блисс вздрогнул и отшатнулся, как будто дочь наотмашь ударила его по лицу. Если бы Эбби не была так сильно удручена, она бы непременно задумалась над причиной такой странной реакции. Но она обратила внимание только на исказившееся от злобы лицо отца и громовые раскаты его голоса:

— Имей уважение к отцу и матери! Почитай отца своего и мать свою, Эбигэйл Блисс! Так сказано в Священном писании, это завет Господа нашего. Имей уважение к тому, что я сказал, или страшись адского пламени!

Затем, покачиваясь от ярости, он растворился в ночи, оставив ее дрожать от стыда и отчаяния.

Прошло много времени, прежде чем Эбби расслышала наконец шаги отца. Обессиленная продолжительным плачем, она лежала с широко раскрытыми глазами. Плакала она из-за того, что планы ее рухнули. Теперь глаза ее были сухи, но на сердце лег камень. Девушка слышала, как отец тихо устроился на соломенном тюфяке, который она разложила для него под фургоном. Один раз он ударился головой о днище повозки и некрасиво выругался. Затем все смолкло. До слуха девушки доносились только порывы ветра и отдаленные раскаты грома.