Шрифт:
– А что касается «вариантов», то думайте… Составьте записку на мое имя, пусть будет под рукой, я при случае посмотрю…
– Упустим время… Без вашей санкции все будут оглядываться, ждать вашего слова…
– Так-то уж вы все и ждете моего слова, – рассмеялся директор, – так уж я вам и поверил…
На этом разговор кончился, и тон его показался Вэлшу странным.
Он довольно долго прослушивал каждое слово директора, включив автоматическую запись разговора (все разговоры, даже по внутреннему телефону, записываются), не нашел чего-либо угрожающего ему, но все равно какой-то осадок остался на душе, и он погрузился в работу, которая лишь и приносила успокоение.
Глава 21
14.10.83
В библиотеке Сорбонны было тихо и пусто еще; Степанов устроился возле окна; работал со справочниками и подшивками газет упоенно; страсть к документу – пожирающая страсть; если она по-настоящему захватила человека, тогда получается книга под названием «История Пугачева» и одновременно «Капитанская дочка». Но Пушкин был только один раз, больше не будет, никто с той поры не смог так понять документ, как он, подумал Степанов, такие, как Александр Сергеевич, рождаются раз в тысячелетие. Он предупреждал власть, когда писан «Пугачева», но требуется умная власть, чтобы понять тревожное предчувствие гения, а откуда ей было взяться тогда в России…
Степанов копался в справочниках по американским корпорациям; британская школа аналогов казалась ему интересной и не до конца еще понятой современниками.
Отчего, думал Степанов, и Мари Кровс словесно, и несколько провинциальных американских газет в статьях, с разных сторон, исходя из разных, видимо, посылов, трогают имя Дигона именно в связи с Гаривасом?
Он искал и нашел в старых документах дело Чарлза Уилсона, министра обороны в кабинете Эйзенхауэра. Именно он, доверенный человек группы Моргана, один из блистательных президентов «Дженерал моторс», резко сломал свой прежний курс, выступил за ограничение гонки вооружений, обвинил в политической слепоте своих коллег по правительству, а затем подал в отставку.
Подоплека неожиданной смены ориентиров стала понятной значительно позже – это была одна из форм скрытой драки за власть в Вашингтоне между империями Морганов и Рокфеллеров. Если человек Моргана настаивает на необходимости «мирных переговоров» с русскими, на развитии с ними добрых отношений, на прекращении военного психоза, значит, по логике вещей, именно Морганы лучше всего чувствуют настроение народа, значит, им и надлежит получить ключевые позиции в администрации; ничто «просто так» за океаном не делается, за всем, коли поискать, сокрыт глубокий и тайный смысл.
Степанов нашел документы и об одном из лидеров республиканцев Гарольде Стассене. Связанный с тем же Морганом, именно он, Стассен, начал в свое время громкую кампанию против братьев Даллес – государственного секретаря Джона и директора ЦРУ Аллена. В подоплеке этого скандала, в который были втянуты крупнейшие политики и журналисты, была та же схватка Морганов с Рокфеллерами.
Но это драка на Уолл-стрит. А существует глубинное могучее противоборство банкиров Юга и Среднего Запада против твердынь банковского Нью-Йорка. Группа Джанини требует поворота Вашингтона к Латинской Америке за счет западноевропейской активности. Отчего? Видимо, банки Юга и Среднего Запада не успели закрепиться в Западной Европе, им необходим новый рынок, Латинская Америка и Азия, они хотят получить свой профит, они готовы к сражению против «старых монстров» с Уолл-стрит, которые захватили все, что можно было захватить, и в этой их борьбе со старцами заручились поддержкой и генерала Макартура, и могучего сенатора Тафта.
«Дигона выталкивают на первый план, – подумал Степанов, – именно так; слишком уж выставляют напоказ. Кому это выгодно? Поди найди; не найдешь, старина, такое становится ясным после того лишь, как закончено дело, когда оно стало историей».
Степанов отчего-то вспомнил, как Гёте объяснял пейзажи Рубенса. Его собеседники верили, что такая красота может быть написана только с натуры, а великий немец посмеивался и пожимал плечами; такие законченные картины, возражал он, в природе не встречаются, все это плод воображения художника. Рубенс обладал феноменальной памятью, он природу носил в себе, и любая ее подробность была к услугам его кисти, только потому и возникла эта правдивость деталей и целого; нынешним художникам недостает поэтического чувствования мира…
«Имею ли я право в данном конкретном случае с Лыско, который отчего-то – так, во всяком случае, утверждает Мари Кровс – поднял голос против дигонов, воображать возможность некой коллизии, в которой до конца не уверен, ибо не имею под рукой фактов? Наверное, нет. Я ведь не пейзаж пишу, – подумал Степанов, – я пытаюсь выстроить концепцию, отчего произошло все то, что так занимает меня, и чем дальше, тем больше».
Он хмыкнул: ничто так не обостряет и страдания и одновременно высшие наслаждения, как активная работа ума, будь она трижды неладна; хорошо быть кабаном – пожрал, поспал, полюбил кабаниху, вот тебе и вся недолга…
Глава 22
14.10.83 (9 часов 05 минут)
Инспектор Шор подвинул фрау Дорн, секретарю покойного Грацио, чашку кофе.
– Я заварил вам покрепче… Хотите молока?
– Нет, спасибо, я пью без молока.
– С сахарином?
– Мне не надо худеть, – сухо, как-то заученно ответила женщина.
– Тогда погодите, я поищу где-нибудь сахар…
– Не надо, инспектор, я пью горький кофе.
– Фрау Дорн, я пригласил вас для доверительной беседы… Однако в том случае, если в ваших ответах появится то, что может помочь расследованию, я буду вынужден записать ваши слова на пленку. Я предупрежу об этом заранее. Вы согласны?