…Я поцелую тебя чужими губами, но в мои глаза ты будешь смотреть, говоря «Я люблю тебя». А потом ты вернешься, Джейн, и впервые мы проведем вдвоем долгие семь дней, лишь пять ты отдашь повстанцам. Мы поклянемся быть вместе все время, что дал мне каменный нож, и вместе уйти в старости. Останутся лишь три вещи: правда, вечный мир и венчание.

…Но ты ляжешь в могилу раньше.

Оно вкрадывается в запах цветов — тление. Ты еще дышишь, но падают руки, и на миг распахиваются глаза. Ресницы тут же смыкаются подобием врат в Царство Мертвых, мучительно и неотвратимо, но я успеваю увидеть: там, во взгляде, страх. Тебя снова убили. Кто-то всадил в тебя нож. Еще раз. И еще. И ты это чувствуешь.

— Джейн…

Шевелятся губы. По ним разбегаются темные кровавые надломы.

— Я с тобой. Я с тобой, слышишь?

Улыбаешься, пытаешься коснуться меня вновь, не можешь. На дрогнувшей руке проступает первое пятно, с цветов в волосах отпадает один бутон за другим. Мне не нужно видеть больше ничего, не нужно ничего ждать. Кровь Ягуара — не та, не спасение. Я закрываю глаза, и опорожненная чаша на полу осыпается пеплом.

…Там, перед Саркофагом, я гляжу на тебя лишь миг и шепчу:

— Я здесь.

«Ничего не бойся. Не исчезай. Умоляю, просто подожди еще немного».

Но это только моя душа, Джейн, только твоей душе, а Белая Обезьяна не услышит. Я возвращаю крышку и отворачиваюсь от рвано, насмешливо мерцающих глазниц. На постель падаю как подрубленный, и пальцы находят василек. Лепестки — давно прах. Он лишь выглядит живым, лжет. Вой умирает, не достигнув горла, — я стискиваю зубы.

Я знаю… третий сын сделает все, что я приказал. Я знаю: если этого будет недостаточно, подаренный нож не даст ему сбиться с дороги. Я знаю: на моем пути еще не пройдено несколько шагов. Но в опустившемся тумане, ослабленный и отчаявшийся, я не смогу их сделать.

Поэтому прямо сейчас я отрину все мысли и отдохну. Ты рядом. Это не будет трудно.

– tawmi-ma-

— Правда будет для них непроста, и сложным будет мир.

Так я сказал, прощаясь с тобой у Исполинов, и ты прошептала:

— Для тебя тоже. Есть тайны, которых ты не знаешь. Их много. По всем этим землям.

— И что же ты знаешь о них лучше, чем я? — невольно я усмехнулся.

— Самонадеянный, гордый краснокожий. — Ты подняла ладонь, на свой манер изображая наше традиционное прощание. — Я знаю все, что за пределами башен. Вы давно перестали быть диким народом. Даже охотитесь по соседству, подобно ленивым белым богачам.

— Не заблуждайся, бледнолицая. — Я перехватил твою руку, шутливо поцеловал, прижал к груди. Но ты больше не смеялась, глядела серьезно и грустно.

— Многие из этих тайн нелегки. И еще… — ты помедлила. — Я, возможно, вернусь не одна. Поэтому — не только ради прощания — прошу времени.

— Кого же ты собралась привести? Не сестру ли? И не одного ли из моих сыновей?

— Кого-то… кто примет правду. Но это не те, кого ты назвал.

Я не растолковал этих слов, лишь подумал: тебе непросто оставить все, чем ты жила. Дом нашего племени — природа, и мы обретаем его где угодно. Белые привязываются чаще к тому, что сотворили сами: к жилищам, дорогам, местам, где работают, едят и молятся. А еще белые не умеют отпускать из своего жизненного круга. Ты — дочь их народа, пусть лучшая. И я сказал:

— Не приводи никого, с кем мне придется тебя делить. Им со мной не ужиться. Все прочие же будут нашими гостями.

И снова ты засмеялась, и прильнула ко мне, и я поцеловал тебя в лоб.

— Он важен не мне, — прошептала ты. — Ты возблагодаришь небо, Мэчитехьо. Ведь он принесет тебе покой.

Теперь я уверен: ты говорила об Эйрише, каким-то чудом пощаженном смертью. Знаю: он — тоже веха пути. И он еще может привести на новый круг.

Меня. Нас, Джейн.

Доброй ночи.

Я вырываюсь из сна с одной мыслью: больше вовсе не смыкать глаз, пока не умру. Кошмары отравили мою кровь, дурманом заполонили рассудок. С мокрым лбом, колотящимся сердцем я, резко сев на тюремной койке, вглядываюсь в темноту, но вижу по-прежнему ее. Джейн.

Мертвое лицо ее гладят чьи-то руки — мои ли, чужие? Я ли держу ее, тлеющую, в объятьях — или другой? Чей голос шепчет ей: «Вернись»? Преподобный Ларсен, преподобный… Как глуп я был, что не воззвал к нему раньше. Как он нужен мне сейчас; если бы только он мог услышать крик о помощи сквозь разделяющий нас город. В день, когда священник приходил уверять меня в моей собственной невиновности, я спал хорошо и крепко. То был последний раз, когда я так спал; вскоре сны вернулись, став ярче, подробнее. А недоуменный гнев отца, равно как и горькие слезы матери, окончательно сделали существование невыносимым. После того, как родители навестили меня в заключении, душа моя потеряла последнюю опору. Я умолил шерифа более не пускать их. До виселицы. Она маячит впереди, а если нет, я избавлюсь от жизни сам или помогут обозленные горожане.

Я один; прочие камеры пусты. Вчера вечером забрали двух грабителей, чтобы везти в Сакраменто, сегодня выпустили последнего дебошира, подравшегося в порту. Ночной рейнджер коротает время в участке, нет и начальника тюрьмы. В сомкнувшейся тишине я много бы отдал, чтобы услышать храп, собачий лай, пьяное пение с улицы — хоть что-то. Живое, настоящее, что-то, что напомнило бы: я на земле, я не низвергнут в преисподнюю Алигьери, о которой наивно помышлял. Впрочем, я мечтал о Седьмом круге. Ныне же я вмерзаю в лед Девятого.