Шрифт:
— Хорошо. Да, я…
Я готов уступить, поехать с Эммой, куда пожелает. Может, так, — не найдя Амбера в роще, — она поймет, что нуждается во врачебной помощи. Я произношу одно слово согласия, второе, но третье поднимается спазмом болезненной рвоты. Оно не дается. Я закрываю глаза.
Тело меня все-таки предало.
— Мильтон…
Гнилая горячка — так некогда звали тиф. Во сне знакомый голос тоже прорывается из гнили, из липко сковавшей темноты. У гнили много ликов: раскаленный обруч вокруг головы, колючий песок под веками, бурлящее пламенем нутро. Даже в забытье я понимаю: острая форма, быстротекущая. Раз дошло до сыпи, уже разгар. Закономерно: погруженный в чужую болезнь, я подставил собственной спину, а теперь плачу. Дороже, чем те, кто начал лечиться в первые дни.
— Потерпи. Держись.
Темнота сжимает мою руку, у темноты голос Амбера. Он рядом, вторая его ладонь ложится мне на лоб. Здесь же, подле меня, кто-то — не он — сдавленно плачет:
— Я не хотела, я не думала… Эйриш, я…
Имя. Неправильное. Почему?..
— Проклятье, посмотри на него! Почему ты не спросила меня, почему?! Кто просил его тащить?
Девушка снова всхлипывает, снова шепчет, и взывает она теперь ко мне:
— Доктор… доктор, милый, я умоляю, доктор… очнитесь…
Я ее узнаю. Тяну руку, пытаюсь коснуться лица. Малышка не должна плакать, она и так пролила слишком много слез из-за куда больших бед, чем моя неосмотрительность.
— Эмма. Не надо…
Я не нахожу ее, но слышу:
— Он дышит, Амбер! Дышит!
Я не понимаю, справа ли она, слева, а может, моя голова покоится на ее коленях. Но голоса — ее и Амбера — обволакивают, коконом охраняют от гнилой мглы, и я мучительно растягиваю в улыбке губы, хоть как-то показывая, что благодарен. Может, Эмма безумна. Может, безумен и Амбер. Но скорее всего, оба просто мерещатся мне, как последнее, за что цепляется гаснущий ум.
— …попытаюсь, — различаю обрывок фразы. — Я не знаю этой грани дара, но отец лечил больных. Может, смогу и я.
— Твои раны…
— Незачем беречь магию, я и так здесь слишком долго. Они откроются скоро, Эмма, совсем скоро. Пахнет кровью.
— Но…
— Вы должны быть готовы. И целы, оба. Мне еще хватит сил. Вот… помолчи.
Эмма не отвечает. Эмма исчезла, я слышу только ее всхлипы. Потом она начинает молиться, но и молитва — просто поток, журчащий и несущий меня все быстрее. Все туже обруч вокруг черепа. Тысячи игл в мышцах. Вскипает гнилая кровь…
— Мильтон. — Амбер зовет вновь, ладонь его ложится на мои ребра. — Мильтон, говори со мной. Мне нужен твой голос. Нужна дорога к твоей душе. Знаешь, я ведь ничего бы не сумел без тебя, ничего…
Голос дрожит, как дрожал в последний раз в горящем лагере в Луизиане. Вспоминаю: серая форма, удар клинка, кровавый полумесяц. Тогда Амбер спас меня, тогда смог, тогда все решила его безумная мальчишеская храбрость. Но что он может теперь?
— У меня тиф, — хриплю, зачем-то опять силюсь улыбнуться. — И я с ним, видимо, не справлюсь. Сам виноват. Прости.
— Справишься. — Ладонь теплеет, почти жжется. — Обязательно справишься. А потом отправишься в путешествие, самое удивительное, о каком мог мечтать. Ах да, ты же вообще ни о чем не мечтаешь, ты зануда! Но Мильтон, там зеленое небо…
— Небо синее, это обосновано наукой. — Невольно я смеюсь и тут же захожусь кашлем.
— Здесь.
— А есть другие места? Где-то, кроме твоей бедовой головы?..
Тьма вспыхивает. Ее пронизывает золото тут же померкших глаз. Странные глаза; я быстро привык к ним, мало гадал, откуда этот цвет. Такого почти не бывает у людей. Это тоже — научный факт. Но…
— Мильтон. Вспомни сказку. Вспомни ее…
«…и узнай меня».
Он не произносит этого. Клянусь. Но я слышу.
Луизиана, осень 1863 года
Слушайте меня, эй, ребятки, садитесь ближе к нашему огню и слушайте. Что вы смотрите, что прячетесь друг за другом? Думаете, солдаты не рассказывают темнокожим детям, сказки, даже солдаты славного Севера? Ничего вы не знаете о солдатах, ничего. Да и о Севере. Но скоро узнаете, ведь вы теперь — как и мамы, папы, — свободные люди. Такие же свободные, как все. Какими создал Господь.
А что вы знаете о свободе, вы, белозубые и босые? Что она пахнет порохом? Что стучит копытами коней ваших удирающих хозяев? Что поет гимны отважного Союза? Идите сюда, попробуйте ее, ведь у нас есть кофе, хлеб, немного шоколада. Плевать, что те, кто владел вами, спалили красивый дом, где мы могли бы заночевать. Плевать, что выкорчевали половину фруктового сада, а другую половину оборвали, отравили и скормили скоту, отчего он весь передох. Плевать, что все это — только чтобы ничего не взяли мы. У нас своя свобода, свои руки, чтобы трудиться. Выращивать, ухаживать, кормить. И сражаться. Но сегодня мирный вечер, поэтому… ну вот, все сели? Мильтон, старый сыч, и ты среди сорванцов? Ну сиди. Эй, ребята, этот усатый джентльмен сегодня резал людей. И вчера резал людей! И каждый день режет людей, и вас может зарезать! Что, испугались? А ну не убегать! Он — доктор. И если он режет кого-то, тот потом точно не умрет. Поняли? То-то же!