– Нынче, господин Моруа, – произнес он резко, когда они остались одни, – не время писать романы! Да! И не время писать биографии…

Собеседник взглянул на него с тревогой.

– Теперь нужно только одно: писать каждый день по статье… И в каждой статье нужно на все лады повторять одно и то же: французская авиация, которая когда-то была лучшей в мире, неуклонно утрачивает мощь и занимает сегодня четвертое или пятое место… Немецкая авиация, которой прежде не существовало вовсе, вот-вот станет первой в мире… Все… Больше ничего… Если вы будете кричать об этом во все горло и заставите французов слушать вас, вы окажете своей стране гораздо большую услугу, чем если будете описывать женскую любовь и мужское честолюбие.

Моруа попытался уклончиво уйти от ответа, заметив, что слабо разбирается в авиации. Да и кто его станет слушать? Нет, лучше он продолжит делать то, что у него получается лучше всего, – писать романы и биографии.

– Напрасно, – уверенно, но не без иронии ответил Черчилль, – напрасно… В настоящее время единственная тема, которая должна по-настоящему волновать французов, это опасность, которую представляет собой немецкая авиация… Ибо немецкие самолеты могут погубить вашу страну… Культура, литература – все это прекрасно, господин Моруа, но без поддержки силы культура обречена на гибель.

Моруа так и не станет писать статьи на волнующие британского политика темы, о чем, по его собственным словам, впоследствии «горько пожалеет»119.

С учетом предложений Черчилля, диссонирующих с политикой сохранения мира любой ценой, которую последовательно проводили Макдональд, Болдуин и Чемберлен, невольно возникает вопрос – призывал ли британский политик к войне? До поры до времени он сам не верил в то, что мир настолько обезумел, что решит вновь пройти через мясорубку Пашендейла. Давая в марте 1932 года радиоинтервью в Нью-Йорке, он однозначно сказал, что «не верит в начало новой великой войны в наше время». По его словам, «сегодня война лишилась дохода и гламура». В современных условиях боевые действия представляют собой «тяжкий труд, кровь, смерть, грязь и ложную пропаганду»120. Но время открывает глаза, и спустя несколько лет Черчилль придет к выводу, что вероятность войны не столь мала, как он думал изначально, а, соответственно, «подготовка к противодействию агрессии» является «единственной надежной гарантией мира»121.

Последующие исследователи смогли немного добавить к рассуждениям британского политика, пояснив его позицию. Так, например, официальный биограф Мартин Гилберт (1936–2015) говорит, что суть политики Черчилля сводилась к двум постулатам. Первый: если войну можно предотвратить, то для достижения этой цели следует приложить все усилия. Второй: если война неизбежна, к ней следует быть готовым и, когда битва начнется, стоять до конца122. «Война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого», – наставлял Макиавелли в своем magnum opus123.

В архиве Болдуина сохранилось письмо, в котором содержится прекрасное выражение взглядов Черчилля на этот счет. В частности, Черчилль обращает внимание своего коллеги, что «нет большего зла, чем из страха войны уступить несправедливости и жестокости». «Едва выбор делается в пользу того, чтобы ни при каких обстоятельствах не защищать свои права против агрессии определенной группы людей, запросам последних не будет конца»124.

Актуально? А теперь самое главное. Черчилль написал эти строки, когда Болдуин занимал пост премьер-министра. Но не в 1936 году, а за шесть лет до прихода Гитлера к власти – в январе 1927 года! Именно этими критериями он будет руководствоваться в 1930-е годы, когда его будут обвинять в оппортунизме и стремлении использовать эскалацию международной напряженности для личной выгоды – вхождения в состав правительства. «Впоследствии Уинстон Черчилль станет известен как военный лидер, но ни один человек не был более твердым борцом за мир, чем он», – прокомментирует поведение британского политика в 1930-е годы историк Уильям Манчестер (1922–2004)125.

Оценка миротворческих инициатив Черчилля, которые воспринимались его современниками как призывы к войне, будет неполной, если не учесть еще один важный фактор. Становление Третьего рейха происходило в относительно благоприятных условиях. Мир настолько обезумел от ужасов Первой мировой, выкосившей целое поколение здоровой и талантливой молодежи, что самым жутким кошмаром для людей того времени было повторение пройденного пути. Пусть происходит что угодно, только бы не началась война, – таковы были рассуждения большинства. Маятник всеобщего мнения, достигнув пика милитаристских настроений в 1914 году, после 1918 года начал стремительное движение в обратном направлении, оказавшись на противоположном конце к 1930-м годам. Пацифизм в начале 1930-х стал так же популярен, как желание побряцать оружием и утереть нос геополитическому противнику за двадцать лет до этого. Студенты всегда одними из первых реагируют на перемены общественного настроения, и шокирующие истеблишмент результаты голосований в Оксфорде и Кембридже были не отсутствием патриотизма, а выражением чувств, мыслей и желаний, которые составляли основу ментального портрета того времени.

И в этих условиях с трибуны палаты общин, из радиостудий, со страниц газет звучал неутомимый голос пожилого викторианца, сделавшего себе славу на граничащих с авантюрой военных операциях и теперь призывающего страну к активной подготовке к новой войне. Как большинство избирателей реагировало на подобные заявления? В лучшем случае – не обращали внимания, в худшем – испытывали неприязнь. Черчилль не мог дистанцироваться от настроений электората, но убеждать людей в обратном – «войны не будет» – он считал еще более опасным и антипатриотичным, чем говорить людям правду, какой бы нелицеприятной она ни была. Да и к пропитавшему все вокруг духу пацифизма у него тоже было свое отношение. «Никто не способен так вовлечь в войну, как пацифист», – заявил он в сентябре 1935 года одному из активистов своего избирательного участка в Эппинге Колину Норману Торнтон-Кимсли (1903–1977)126.

Другие политики мыслили другими категориями. Они чутко улавливали настроения избирателей и продвигались наверх, бросая те лозунги, которые ласкали слух электората. Так, один из лейбористов заявил в своем округе, что он выступает за закрытие «всех призывных пунктов, расформирование армии и разоружение военно-воздушных сил». Революционно? Да. Но местным жителям понравилось. Они избрали лейбориста с перевесом в пять тысяч голосов – больше четверти всех проголосовавших127.

За мнением избирателей следили не только рядовые парламентарии, но и руководители партий. Особенно Болдуин, для которого сохранение большинства в парламенте было гарантией его собственного высокого положения в правительстве. И если избиратели хотят разоружения, то почему бы им его не дать? В начале XX века, когда Черчилль только начал свою парламентскую карьеру, «самым оскорбительным обвинением для министра было поставить под угрозу безопасность страны» ради победы на выборах. Теперь же подобное поведение трактовалось как «политическая добродетель»128. Не собираясь мириться с подобной инфернальной инверсией, Черчилль бил наотмашь, будоража палату общин провокационными заявлениями типа – «сейчас не время для конкурентной борьбы за дешевую популярность среди избирателей»129. Руководству страны власть делегирована не для того, чтобы по каждому вопросу выбегать на улицу и «спрашивать мнение людей». «Решать должен парламент и правительство, а народ будет судить о правильности их действий как доверенных лиц»130.